File engine/modules/ed-shortbar/bar.php not found.
Библиотека книг онлайн
  Добавить в Избранное   Сделать Стартовой  
книги
 
  Search  
электронная библиотека
онлайн библиотека
Главная     |     Регистрация     |     Мобильная версия сайта     |     Обратная связь     |     Карта сайта    |     RSS 2.0
библиотека
     
» К.П Медведевич Ястреб халифа

 

К.П Медведевич Ястреб халифа


-9-


Царевна-Лебедь


…- Так значит, церемониальных одежд — триста пар, серег золотых с жемчужинами весом не менее мискаля к ним — еще триста пар, трижды по тридцать лошадей породы хадбан гнедой и серой масти… — заботливо перечислял вазир ведомства аль-хараджа, кивая катибу.


Тот споро водил каламом, откладывая в сторону уже четвертый лист хорошей хатибской бумаги. Этот день стал для Аммара счастливым: сегодня вазиры договорились о размерах свадебного выкупа, махра, который следовало передать невесте во время свадебной церемонии. Безусловно, обычаи требовали, чтобы махр вручали в присутствии семьи невесты, но вот с этим, а также с выбором опекуна невесты, возникли трудности.


Прошло уже три недели со времени их возвращения в Исбилью, а Аммар все никак не мог тронуться в столицу. Более того, им даже не удалось провести машаийа, церемонию сватовства. Меч нерегиля лишил Айшу бинт аль-Ханса не только отца, но и всех совершеннолетних близких родственников мужского пола. А после того, как Тарик штурмом взял Куртубу и Исбилью, в обеих столицах не осталось в живых ни одного уважаемого имама или улема, который смог бы сказать подобающие слова напутствия во время машаийя. Конечно, когда сватались простолюдины, присутствие имама было необязательным. Но сватовство халифа — это сватовство халифа. Не может же его доверенное лицо прийти со свитой в дом к невесте и просто спросить согласия родственников, услышать «да», выпить соку, съесть печенье с изюмом и уйти? Конечно, не может. Кто скажет мудрые слова о браке как о нити, ведущей к пророчеству и процветанию? Впрочем, как уже было сказано, неизвестным оставалось даже имя уважаемого верующего, который бы озвучил согласие Айши на брак в ходе церемонии.


Сидевшие в диване халифа советники охрипли в спорах, предлагая и тут же отвергая имена и кандидатуры:


— О Фарадж ибн Зийяд! Я вижу тебя насквозь! Ты желаешь опекунства для собственного брата, чтобы потом расхищать кухонные запасы в Баб-аз-Захабе! А то я не знаю, что у тебя на специи в день уходит до трехсот динаров, а ведь наш халиф, да продлит Всевышний его дни, употребляет всего лишь толику мускуса в хушканандже! (Хушканандж — вид пресного хлеба)


— Да прикрутит твой язык шайтан, о Абу Ахмад аль-Хусайн! Чтоб мне быть сыном падшей женщины, если я желаю корысти для себя в этом важном деле! Но посмотри и ты в зеркало добродетели — разве твой дядя станет лучшим опекуном? Ну разве что для рода ибн Фейсалов! Вы прибыли в столицу из Мисра всего пятьдесят лет назад, и все знают, что твой дед втерся в доверие к халифу со своими рассказами про макилийские пальмы, которые якобы приносят финики в десять дирхам весу! Подумать только, он получил доверие халифа не за доблесть в сражении, а за корзину увесистых ягод!


— Ты воистину говоришь языком змеи, о Фарадж! Да чтобы мне никогда не сесть на лошадь…


Так проходили дни.


Айшу отвели три недели назад в женские покои аль-касра, и с тех пор она не покидала Девичьего дворика. Не получив согласия ее опекуна, Аммар не мог видеть ее даже под покрывалом. В ярости и нетерпении он разогнал всех певичек и рабынь и, терзаемый любовным недугом, проводил ночи на крыше в полном одиночестве. Приближенные шептались, что еще одна такая неделя, и молодость с иблисом возьмут свое — халиф начнет заниматься молоденькими гулямами, подносившими ему на крыше шербеты.


…- Граненых алмазов в шкатулках-таримах — по девять кират в каждой, всего трижды три такие шкатулки, ковров из Дарабджирда и Хорасана — на пятьсот тысяч дирхам…


Аммар позволил себе отвлечься от перечисления сокровищ, которые станут приданым Айши. И поманил к себе ибн Хальдуна, впрочем, тут же поморщившись. Вазир на старости лет стал злоупотреблять галийей, а Аммар с детства не выносил запах этого благовония. Отстранившись и сморщившись, халиф, тем не менее, спросил:


— Есть известия от Аль-Джунайда?


После страшной ночи боя в Красном замке Джунайд увез нерегиля к себе. Аммар не стал этому препятствовать — отчасти из благодарности, ведь именно странный суфийский шейх указал, где искать обоих пропавших — и Айшу, и посланного за ней Тарика. Отчасти из благоразумия — нерегилю рядом со своими будет всяко лучше, чем среди людей.


Исхак ибн Хальдун молча подал ему завязанное красными шерстяными нитями письмо. И упал на свое лицо. Мрачно оглядев обмотанный лиловым шелком затылок вазира, Аммар развязал пушистые кисточки на кончиках шнурков и развернул свиток.


— Что значит "без изменений"? — оторвавшись от чтения, недовольно спросил он.


Старый вазир продолжал лежать вниз лицом. Перо страуса на его внушительной чалме касалось верхней ступеньки деревянного возвышения, на котором на своей особой подушке сидел халиф.


— Что значит "без изменений"? — уже не на шутку рассердившись, рявкнул Аммар и отбросил написанное под диктовку Яхьи письмо.


Нудно гудевший голос вазира оборвался вздохом ужаса.


— Я выписал к нему эту бабу из Абер Тароги, она уже две недели сидит там — и что?!


Исхак резко поднял лицо и округлил глаза. Аммар взял себя в руки. Они пытались сохранить в тайне недуг нерегиля. При дворе объявили, что самийа испросил у повелителя верующих позволения удалиться в замок аль-Джунайда для медитации и созерцания, и халиф Аш-Шарийа не стал препятствовать его благочестивому порыву.


А правда была такова, что когда Аммар вошел в залитый мирным лунным светом двор аль-касра Красного замка, он сначала показался ему пустым. В заросшем саду стрекотал сверчок, легкий ветерок поднял с каменных плит и забросил в высохшую чашу фонтана пару усохших листьев. Давно покинутое людьми строение неуклонно ветшало в безразличном покое старости — трава и корни раздвигали когда-то плотно пригнанные друг к другу полированные плиты, на их когда-то ярких желто-красных узорах теперь змеились нанесенные дождями полосы песка. По углам двора намело высокие кучи мусора. Ветки, листья, трупики птиц — весь этот сор время разбросало по большому каменному прямоугольнику в ограждении крошащихся и подгнивших деревянных арок галерей. В глубине двора, у каменного кольца, еще сохранявшего форму фонтана, Аммар заметил какую-то тень. Подойдя поближе, он расслышал и звук — тяжелого, надсаженного дыхания.


Тарик стоял на коленях, положив руки на рукоять упертого в плиты длинного прямого меча. Тауширное золото толайтольских узоров на изогнутых усиках гарды и у основания клинка светилось даже в темноте ночи. Сплетя пальцы и повиснув на почти вытянутых руках, нерегиль… дышал. Похоже, это было единственное, что он мог делать.


— Тарик?…


Аммар встал на колени, пытаясь заглянуть в опущенное к земле лицо — его полностью закрывали спутанные пыльные лохмы.


— Тарик?..


Хриплый вдох-выдох.


— Тарег?.. — с трудом выговорил Аммар мудреное настоящее имя нерегиля.


Лохмы легонько качнулись. Тарик медленно поднял голову:


— Я… ее… упустил…


— Ты ее спас, — твердо сказал Аммар.


Нерегиль смотрел куда-то мимо и сквозь него, как смотрят слепцы на базаре.


— Она в безопасности, мы нашли ее, — попытался дозваться Аммар до чего-то, что скрывалось за этим стеклянным взглядом.


Тарик смежил веки и снова уронил голову.


— Тарег? Тарег?!


— Он тебя не слышит…человек, — последнее было сказано на аш-шари с такой ненавистью, что Аммар схватился за рукоять саифа.


И обернулся. Сумеречники, целая толпа. Впереди стояла женщина — длинные рукава спускались к земле, плотный, расшитый серебром шелк матово блестел в свете луны, ослепительно белые края запахнутого нижнего платья отливали нездешним светом. С фарфорово-бледного лица на него смотрели прищуренные, превратившиеся в сплошные прорези черной злости глаза. Она была не при оружии, зато стоявший рядом чернявый парень держал руку наготове — на длинной витой рукояти меча с навершием в форме рыбьего хвоста. Аураннцы. Свита джунайдовой шайтанки.


Вдруг из-за их спин кто-то вывернулся и с плачем метнулся к повисшему на прекрестье меча нерегилю. И жалобно запричитал, обвивая тому шею и руки длинными желто-розовыми рукавами. Высокий голос всхлипывал и повторял одно и то же, одно и то же. Аммар медленно поднялся на ноги и снова оглянулся на вставших плотным рядом аураннцев. Женщина в серебряном платье резко спросила:


— Тебе действительно это было нужно? А если он не выживет, что будешь делать? Прикажешь привезти еще одного? А потом уморишь и пошлешь за следующим?


— Я… не заслужил таких упреков, — с трудом выговорил Аммар. — Я… я не знал.


И обернулся к Тарику. Он уже лежал, на боку, вздрагивая, как свалившаяся лошадь, судорожно вытянув руки — но все еще сжимая меч. Невидящие пустые глаза не отражали ничего. Над скрючившимся телом рыдала аураннка, распустив длинные волосы и вытирая лицо рукавами.


…Аммар тяжело вздохнул и положил перед собой письмо Яхьи ибн Саида. Помимо всех положенных обращений к эмиру верующих, начинающих и заканчивающих послание "твоего преданного раба и исполнителя", оно содержало лишь строки: "Наш подопечный еще не пришел в себя, и состояние его остается прежним, безо всяких изменений". Это было третье такое письмо, полученное со времени возвращения в Исбилью. Яхья ибн Саид писал эмиру верующих еженедельно.


И тогда Аммар ибн Амир громко сказал:


— Срочные дела отзывают меня из города. Мое отсутствие продлится не более восьми дней. К моему возвращению вы назовете мне имя опекуна Айши бинт аль-Хансы, имя свидетельствующего наше согласие кади и имя улема, который произнесет свадебное напутствие. Вы также назовете мне счастливые дни и часы для проведения церемоний обручения и бракосочетания, которые состоятся в Баб-аль-Захабе в столице халифов. Если ко времени моего возвращения я не найду имена всех потребных мне лиц записанными, а караван идущих в столицу верблюдов навьюченным, клянусь Всевышним, я снова приглашу в Охотничий дворик ханаттанийского палача. Да поможет вам Всевышний, Он милостивый, прощающий.


С такими словами эмир верующих поднялся со своей тронной подушки-даст и покинул собрание.


замок Сов,


три дня спустя


…- Почему? Как так вышло? Если его силы были истощены до предела, то как он вообще попал в Красный замок? — наверное, он уже в сотый раз задавал одни те же вопросы.


Старый астроном терпеливо объяснял:


— Уважаемая Йемайа а-Иненна полагает, что ему придает сил Клятва — но это противоестественно и потому опасно. Услышав о грозившей юной госпоже опасности, самийа бросился ее спасать — ибо только так он мог исполнить твой приказ доставить девушку ко двору, о мой халиф. Он не мог ослушаться — и потому зачерпнул силы у Клятвы. Так проигравшийся в майсир (Майсир — азартная бедуинская игра на мясо верблюда, в которой игрок, вытащивший из песка стрелу, отмеченную определенным знаком, получал соответствующую часть разделанной туши) бежит к нечестивому ханаттанийскому ростовщику за деньгами под большие проценты. Ворвавшаяся в него сила Клятвы сожгла его изнутри — ибо никакому существу не положено выступать из собственных пределов, а ежели оно так поступает, то с гибельными для себя последствиями.


— Он что, не соображал, что делает? — рассердился Аммар на нерегиля — в самом деле, не сердиться же ему было на самого себя. — Откуда я знаю, как у него там с этими… как их… энергиями?


И покосился на сидевшую у окна сумеречницу. Прозрачный профиль точеной головки резко, как на ханьских миниатюрах, вырисовывался на фоне голубого шелка, затянувшего мирадор. Две витые тонкие колонны поддерживали низарийскую, всю составленную из морских раковинок арку — а посередине, в созданных колышущейся занавесью сумерках, сидела она. По голубиному склонившись и легонько позванивая крошечными драгоценными подвесками на навершиях золотых шпилек в прическе, женщина сумерек улыбалась каким-то своим мыслям. Между глаз алым выписана была странная хвостатая буква — она словно запечатывала тайну ее улыбки.


Маленькую грудь стягивал тугой корсет лиловой парчи, и придавленная жесткой тканью белая кожа беззащитно круглилась над глубоким вырезом. Плотное, расшитое золотыми огненными птицами синее верхнее платье соединял на груди витой шелковый шнур с крупной золотой подвеской. Сверкающая аквамариновыми гранями инкрустаций золотая капля в ложбинке между грудей казалась грубо огромной и чуждой летучему облику сумеречницы. Маленькие острые ушки, тонкий очерк губ и пепельные длинные ресницы — Аммар почувствовал, что теряет голову.


Это лекарка могла поднять на ноги мертвеца. Возможно, сказывались три с лишним недели воздержания. А может — и эта мысль звучала почти извинительно — в повороте высокой белоснежной шеи, в нежном наклоне головы и головокружительно тонком перехлесте золотых квадратиков пояса ему чудилась Айша. Такая, какой он ее увидел уже в Тудихе, где эмира верующих принимал Джарир ибн Абд Раббихи ибн Сегри, старый враг Умейядов и преданный слуга халифов. Девушку умастили и переодели, и это был последний раз, когда он видел ее перед тем, как за ней прибыл караван с невольницами и почетная стража, — из замка Тудихи Айшу увезли прямиком в Исбилью, дабы скрыть в тайном месте харима драгоценную жемчужину власти и избранницу тайн руки и сердца.


А в тот вечер Айша сидела в четырех шагах от него, за завесой — плотной, но проницаемой для отсветов масляных ламп и ароматических свечей. Оглядываясь и плывя на волнах перестука дарабукки и посвистывания флейт, Аммар видел ее тень на просвечивающем нежным золотом занавесе — хрупкая, гибкая, она поднимала чашу, и длинный парчовый рукав, блестящий змеей выползающий из-под ширмы, казался тяжелым и огромным для тонкого запястья.


Ее поцелуй до сих пор жег ему губы — поговаривали, что в слюне сумеречников есть что-то такое, что заставляет приходить в любовное исступление. Возможно, Айша бинт аль-Ханса унаследовала от своей волшебной прародительницы не только заостренные ушки — он успел лизнуть одно из них, и это воспоминание сейчас не добавляло ему покоя — но и растворенное под языком возбуждающее зелье, сводящее с ума мужчину.


Снова оглянувшись на голубиный свет мирадора, Аммар встретился взглядом с женщиной — и почувствовал, как краснеет. Она читает мои мысли, в ужасе понял он. Она меня видит насквозь. И словно в ответ маленький алый рот изогнулся в улыбке — веселой и приветливой. Повадкой и нравом госпожа Йемайа а-Иненна вовсе не походила на своих аураннских сородичей: они разговаривали уже довольно долго, но Аммар не чувствовал тяжелого осадка и неприятного изнурения, всегда настигавшего после бесед с лаонцами или северянами.


Облегченно вздохнув, Аммар виновато улыбнулся — "вы прекрасны госпожа, и рядом с вами любой мужчина чувствует себя побежденным" — и с сожалением вернулся к делу, которое привело его в замок Сов, оторвав от приготовлений к свадьбе:


— Так как же нам быть? У меня есть… надежда?


Яхья перевел мягкие переливы певучих гласных ее ответа:


— Надежда всегда есть, говорит госпожа. Она не думает, что князь Полдореа умрет — но допускает мысль, что ей не удастся вернуть ему здоровье и силу.


— Что ж, он… так и… останется?.. — у Аммара не достало сил высказаться до конца.


Останется ни в раю, ни в аду — на высотах. В страшном пустом пространстве между жизнью и смертью. Лекарка не подпустила его к Тарику близко — "не ходите туда, господин, это может оказаться опасным", вот и все объяснения — но из-за порога комнаты, отгороженной от круглой башенной площадки простой белой занавеской, он успел разглядеть страдальчески оскаленную мордочку и услышать это. Какие-то жуткие, нечеловеческие — да что там, не обнаруживающие вообще никакого разума, заходящиеся всхлипывания. Голова моталась, тело выгибалось, навзничь растянутое между двумя деревянными колышками, — "иначе он царапает себя, господин, в таких случаях всегда придерживают руки". Йемайа, наклонившись, нырнула под занавеску и села в головах у Тарика. И властным жестом окрашенной алым ладошки приказала — уходите, мол, я же велела не приближаться. Пятясь и завороженно таращась в запретную комнату, Аммар успел увидеть, как лекарка быстро — несмотря на длиннейшие золотые ногти — отвинчивает крышечку с крошечной банки и поддевает на ноготь какую-то мазь. И раз, раз — придержав Тарика за лоб, смазывает тому за ушами. А потом осторожно надавливает подушечкой пальца на переносицу.


…- Нет, он может прийти в себя, но не с помощью госпожи.


Яхья перевел нежную трель сумеречницы и вздохнул. Аммар понял, что услышит нечто не очень приятное.


— А с чьей… помощью?


А Йемайа медленно кивнула Яхье — подвески-листики в высокой прическе нежно зазвенели — и тот вздохнул еще раз.


И поставил перед собой маленький тяжелый ларец черного дерева. Когда крышка откинулась, Аммар увидел, что на золотистом шелке внутри лежит круглый черный камень с гравировкой. Присмотревшись к исписанному по диаметру кругу, перечеркнутому пентаклем, он понял, что смотрит на сигилу Дауда.


— Я сделал ее давно, сразу после битвы под Фейсалой, — тихо сказал астролог.


— Что это? — подавляя страх, спросил Аммар.


— Госпожа Йемайа говорит, что не может давать ему утоляющие боль зелья до бесконечности. Обычно стараются не превышать двухнедельного срока. Но тут особый случай. Она согласна подождать еще день. Но если он не придет в себя к послезавтрашнему утру — она предлагает положить его под печать.


— Что?!..


— Усыпить. Запечатать лоб сигилой Дауда и отвезти в город джиннов. Они помогли ему тогда, помогут и теперь. Сон в скалах Мухсина восстановит его силы — среди потоков энергий, питающих огненное естество джиннов, исцеляются любые раны, душевные и телесные.


— Усыпить?..


— Госпожа говорит — не нужно пугаться этого слова, этот сон станет целебным для князя Полдореа. В противном случае ущерб, нанесенный его телесной оболочке и… эээ… душе, может оказаться необратимым.


— И сколько он должен там… проспать? До полного исцеления?


Сумеречница нежно пропела что-то в ответ.


Яхья помолчал мгновение и перевел:


— Лет тридцать-сорок.


Женщина улыбнулась — пустяки, мол, не правда ли?


Убитым голосом Аммар ответил:


— Я подожду до послезавтрашнего утра вместе с вами.


Аммар был готов колотиться головой о камни зубцов стены.


— Ты знал заранее, правда, ты все знал, мюэллим?..


Долина Сов лежала под ними, горбясь черными перепадами холмов в длинных полосах тумана. За ними, а также справа и слева уходили ввысь обрывистые пики Биналуда. Совиная падь лежала пологим клином между двумя горными отрогами. Под стенами замка задорно шумел Дарат — еще мелкий, но уже быстрый, холодный и опасный. Далеко-далеко, среди расплывающихся сероватым маревом туманных прядей взблескивали огоньки далеких вилаятов. Здешние пастухи держали собак, и в обморочной глубине под стенами время от времени слышалось далекое гулкое взбрехивание, словно сторожевые псы перекликались в тумане: все спокойно, я здесь, ты здесь.


Старый астроном сидел на пороге входа в отведенный ему Джунайдом покой — вершина аталайи над Черной пропастью показалась Яхье самым подходящим убежищем в холодные горные ночи. Звезды над башней казались лучистыми и какими-то выпуклыми, словно их нарисовал в результате своих расчетов сам ибн Саид.


— Ну чего молчишь?.. — печально потеребил наставника Аммар.


И сел рядом.


— А какой был прок говорить? — вздохнул Яхья. — И ты не слушай сумеречников, о дитя. Ты не виноват. Это все равно случилось бы, рано ли, поздно ли, но случилось.


— Почему?


— Они не могут долго жить среди людей. Мы живем слишком поспешно — и они устают от нас. Чахнут, блекнут, вянут — мы торопимся жить, а им некуда спешить — перед ними лежат все века этого мира.


— Так что же, я должен был призывать его раз… в тридцать-сорок лет? — в отчаянии спросил Аммар.


— Да нет же, — отмахнулся высохшей лапкой его старый наставник. — Конечно нет. Поэтому-то я и вырезал эту печать, пока сидел у его изголовья там, в Фейсале. Это неизбежно. Потом он сам привыкнет к чередованию сна и… служения.


— Но прошел-то всего год!


— Два года. Год мы его везли в Аш-Шарийа, да простит нас Всевышний… И не сказать, чтобы эти годы оказались легкими для него. Впрочем, я думаю, что ко всему прочему, лишившись мириля, он никак не может управиться с собственной силой — последний перерасход был очень тяжелым, я уже держал печать наготове… Ну и…


Тут Яхья замялся и замолчал.


— Что?.. — грустно спросил Аммар.


— Я думаю, что, будь вокруг него побольше сумеречников или… других существ, с которыми Сумерки в родстве, ему было бы легче. А так — одиночество никогда не приводило к приливу сил, скорее к упадку. Я обрадовался, увидев его под Фейсалой в обществе джиннов.


— Да уж, с аураннцами он сдружился так, что я даже не знаю, хорошо это ли плохо, — хмыкнул Аммар.


— Послезавтра утром увидим, — улыбнулся Яхья и поднялся на ноги. — Хватит казниться. Тебе пора спать, о дитя.


Спать Аммар не пошел, и уже потом вспоминал произошедшее с мрачной мыслью — надо всегда слушаться старших.


В башню, в которой находился маленький круглый покой, где держали Тарика, можно было пройти по верху стены. Туда-то он и отправился — поглядывая время от времени вниз и подавляя головокружение. Говорили, что отвесные стены Черной пропасти уходят вниз на полкуруха (Полкуруха — около километра) — а уж дальше крошатся на красноватые, полосатые внутри, словно слоеный пирог, длинные скалы, полого расползающиеся в долину.


На площадке нужной ему башни в большой железной жаровне ярко горел огонь. Завернутый в мохнатую овчину воин кивнул ему. Халиф ответил таким же кивком — в горах все менялось, и братство по оружию, готовность встать спиной к спине, если нападут кутрубы или дэвы, казались естественными и непререкаемыми законами жизни.


Узенькая лестница с протертыми до глубоких выемок ступенями круто забирала вниз, пробуравливая тело башни. Оказавшись перед призрачно колышущимся белым полотнищем занавески, Аммар на мгновение замер. А потом кивнул самому себе и шагнул под светлую ткань.


И тут же уперся лбом в деревянную решетку. Вот те раз, никакой решетки он не помнил. Всмотревшись в глубину темного покоя, Аммар прислушался.


Тишина. Тарик лежал неподвижно — и совершенно тихо. Больше в комнатке не было никого. В синеватом ночном свете, падавшем из узкого скошенного окна-бойницы, Аммар видел бледное пятно лица, разведенные в стороны, расслабленные руки с прихваченными полотенцами запястьями, и белую джуббу, покрывавшую нерегиля от груди до пят.


Он легонько толкнул решетку — и она подалась. Скрипнув, отворилась, и Аммар, непонятно почему крадучись, вошел в комнату. Она была такой крошечной, что сделав два шага, он оказался рядом с нерегилем. И сел у его левого плеча.


— Тарик!.. — тихо позвал он.


Самийа лежал, отвернувшись. Из черных волос остро торчало маленькое ухо.


— Тарик!..


Ухо шевельнулось и явственно насторожилось.


— Ты меня слышишь? Эй!..


Медленно раскрылся большой серый глаз.


— Тарик! Ну проснись же!


Он разбудил его тогда, под Исбильей, разбудит и сейчас. Усыпить, надо же. Как будто ему предлагали добить сломавшую ногу лошадь.


И Аммар, поколебавшись, положил ладонь на голую кожу плеча нерегиля:


— Тарик!.. Это я, Аммар! Ну давай, просыпайся!


Самийа смежил веки.


И тут же резко их распахнул. И сел — одним сильным движением.


Встретив взгляд голодных, засасывающих страшной жаждой глаз нерегиля, Аммар попытался отодвинуться, но не смог. Крылья бледного носа раздулись, принюхиваясь. Тонкие губы раздвинулись, открывая верхние зубы. Оцепенев до холода в пальцах, Аммар проследил холодный оценивающий взгляд оголодавшего существа и понял, что сейчас его цапнут в левую сторону шеи.


— Аааааа!! — он нашел в себе неожиданные силы заорать.


В ответ с лестницы прозвучал резкий окрик на чужом языке.


Нерегиль прищурился и зашипел на кого-то за спиной Аммара, выгибая спину и пытаясь вывернуть запястья из крепких толстых пут: каким-то странным сознанием Аммар отметил, что узлы на полотенцах давно затянулись в окаменелые комки — о Всевышний, он рвется, постоянно рвется с привязи, чтобы кого-то сожрать, дошло до него наконец, прошибая холодным потом и запоздалым ужасом.


— Я же говорила — не ходите сюда, господин.


Голос Йемайи, говорящей на аш-шари, звучал так же певуче. Сумеречница властно отодвинула ошалевшего Аммара, и тот неловко отполз к двери. Снизу вверх он смотрел на то, как серебрящаяся в ночном свете женщина делает шаг, а нерегиль рвется и шипит, еще шаг, еще рывок. Йемайа скользнула Тарику за спину, припала на колени, схватила того за волосы и, рывком откинув голову себе на плечо, ткнула ему золоченым ногтем куда-то под подбородок. По телу нерегиля прокатилась судорога, и он затих, медленно оползая на пол.


Осторожно уложив обмякшее существо на ковер, она наконец посмотрела на Аммара. Тому хотелось провалиться сквозь пол от стыда.


— Я… я хотел…


В ответ она уткнула длинный изогнутый блестящий коготок куда-то ему за спину. Проследив взглядом направление, Аммар вдруг заметил на деревянной решетке белую квадратную бумажку. Прибитую длинной золотой шпилькой. С бумажки смотрел длинный, вытянутый, обрамленный ресницами глаз. Ахнув и завертев головой, Аммар только теперь заметил, что такие бумажки были в комнате повсюду — их белый неровный ряд опоясывал круглые стены башенного покоя.


— Этот глаз развернут вонутрь, господин. Он защищает тех, кто стоит снаружи. Вы понимаете, почему?


Аммар сглотнул и кивнул.


— И еще. Вы должны запомнить сами и записать для потомков: халиф не должен приближаться к князю Полдореа, пока у того перерасход. Клятва — источник силы. Но так же источник силы и тот, кто держит другую сторону Клятвы. Наследнику престола я бы тоже советовала в такие дни держаться от князя подальше. Вы все поняли, господин?


Аммар снова сглотнул и кивнул.


— Ну а теперь идите и спокойно спите. Да?..


И юноша затряс головой, выражая свою совершеннейшую покорность.


Вечером следующего дня нерегиль пришел в себя. Аммара он узнал с трудом — долго всматривался в лицо, а потом нахмурился и улегся обратно на ковер, отвернувшись спиной и смотавшись в клубок. Йемайа вздохнула и помахала Аммару ручкой — поезжайте, мол, от вас все равно никакого толку.


Вышедший проводить Яхья сказал:


— Я приеду чуть позже, о мой халиф, и уже прямо в столицу. А ему лучше и вовсе в столице не показываться — во всяком случае, пока не окончатся свадебные торжества.


Это было сущей правдой: нерегиль убил отца невесты, а также множество ее братьев, двоюродных братьев, племянников и двоюродных племянников, а уж вассалов и прочих родичей он отправил на тот свет столько, что и сосчитать было невозможно. Вазиры уже некоторое время как осторожно советовали Аммару удалить самийа от двора — оставшиеся в живых Умейяды один за другим приносили клятвы повиновения и раскаяния, и вид кровного врага не добавил бы им благоразумного желания вернуться к покорности.


… - Наш жених — красивейший из юношей города,


О наш жених, он красивее всех!..


Хлопая в ладоши и звеня браслетами, женщины разливались в веселой песне-заффех. На террасах садов Йан-нат-ан-арифа звенели высокие, заливистые загрит умеяйдских красавиц — вибрирующие крики радости неслись от павильона к павильону, от пруда к пруду.


— Наш жених — он Антар Абс своего племени,


О юный храбрец, воистину он подобен ему!


О солнце, знай, сегодня земля встречает нашего жениха!


Он подобен утру, он испросил руки девушки и был храбр и отважен!


Утреннее солнце мягко золотило зелень, под кипарисами нижней террасы Сада молодости еще даже не высохла роса. Там настелили толстые ворсистые хорасанские ковры для женщин и карбахские ковры — попроще — для слепых музыкантов, которые уже настраивали свои инструменты. Говорили, что халиф выписал самого Мусу ибн Хамида, знаменитого слепого мугамчи из Шеки. Аммар ибн Амир не скупился и делал все, лишь бы порадовать свою белокожую красавицу-невесту: он перекупил все свадебные оркестры Мадинат-аль-Заура, и теперь слепцы изо дня в день звенели струнами своих лаудов и цитр в Йан-нат-ан-Арифе.


Повелителю верующих воистину нетерпелось, перешептывались в переходах Баб-аз-Захаба, золотого дворца халифов. Слыханное ли дело, всего четыре дня как провели церемонию обручения и обменялись кольцами, а Аммар ибн Амир уже отдал приказ готовить никях — свадебное торжество.


Над сочной зеленой травой снова зазвенели веселые загрит женщин.


Приложив руку козырьком ко лбу, юная Утба закричала:


— Ой, ой, идут, да как много!


И все повскакивали, звеня ручными и ножными браслетами, сбрасывая сафьяновые и кожаные туфли, показывая друг другу ладони, бегая между большими медными кувшинами с крышками на защелках — в них предстояло сложить все драгоценности с запястий и щиколоток, пока рисовальщицы будут расписывать руки и ноги хенной.


По верху низкой широкой стены, соединявшей сады Йан-нат-ан-Арифа и дворец, шла пестрая толпа женщин и смотрителей харима — убирать невесту и ее подружек направлялись расчесывательницы волос, подстригальщицы ногтей, продавщицы ароматов — и, конечно, рисовальщицы узоров-мехди.


За спиной Айши весело рассмеялась Шурейра — девочка красовалась в ярко-алом расшитом платье и такой же красной с золотом шапочке-шашийе. Ее мать, Таруб, выбрала остаться с мужем: после похищения торговцы вывезли их на север, и она досталась управителю-амилю Фаленсийи. Это был пожилой, но очень добрый человек, и он сразу к ней привязался и взял в законные жены: его первая супруга давно болела и не могла больше рожать детей, а все четверо малышей умерли один за другим, не пережив младенческого возраста. Сабит ибн Вардун не только безропотно передал Шурейру явившимся в его дом людям из тайной стражи, но и разрешил любимой супруге отправиться на свадьбу. Но Таруб отказалась ехать — она уже была на втором месяце и ее тошнило от любого запаха. Зато Шурейра веселилась, как птичка: халиф пообещал ее просватать за одного из военачальников, и девушка уже щебетала с невольницами, расспрашивая про каждого — женат ли, да каков нравом, да красив ли и обходителен.


Остальные женщины из харима старого Омара тоже разлетелись, как птички из открытой клетки в праздник Навруз: одни лишь Иман с матерью оставалась пока в Малаке, и то лишь потому, что бедная девочка лежала при смерти.


Так что сейчас рядом с Айшой сидели лишь мать и Фатима — а дочка Фатимы, юная Асет, веселилась вместе со всеми, вытаскивая из ларцов и прикладывая к себе драгоценности, поднесенные Айше в подарок женщинами здешнего харима. Старшая госпожа, Утайба умм-Амир, матушка покойного отца халифа, приняла ее в своих комнатах и потрепала по щеке морщинистой рукой в коричневых пятнышках:


— Какая ты красивая, дочка, какую радость ты мне доставила — теперь у моего непутевого внука будет красавица-жена, смотри, роди нам кучу мальчишек, я уж заждалась правнуков.


И подарила ей крученое золотое ожерелье ханьской работы с подвесками в виде огненных птиц и драконов.


— Ой, ой, смотри, сестричка, какая красота!


Асет с подружками — теперь к ним на ковер присела и Шурейра, ярким пятном выделяясь даже в пестрой стайке девушек, — в шесть рук вынимали из таримы ослепительную, сверкающую золотой вышивкой-гладью ткань. Платье знаменитого шекинского шелка, темно-синее с зелено-коричневыми узорами, переливалось на солнце шитьем: девушки захлопали в ладоши от восторга и принялись просовывать невесомую тонкую ткань сквозь золотое колечко — и что вы думаете, рассыпающийся складками шелковый ворох покорно прошел испытание: с торжествующими пронзительными загрит девушки вытащили платье с другой стороны кольца.


И тут со стороны розария зазвенели струны старинной лютни-уда, и голос старого мугамчи вывел:


— О прекраснейшая из девушек, выйди ко мне походкой газели, покачивая бедрами, о выйди ко мне!


Когда опытный певец пел мугам, казалось, что много голосов звучат в странной, расходящейся, словно тысяча тропок сада, гармонии. Муса ибн Хамид был бесподобен — и девушки мечтательно смежали веки, проводя пальцами по приоткрытым губам, по созревшим грудям, откидывая головы с тяжелыми косами — о выйди ко мне, покачивая бедрами, о любимая!


— Госпожа, позвольте, я сниму с вас браслеты, — Утба стояла перед ней на коленях и улыбалась.


Айша молча кивнула. Утба вскинула быстрый-быстрый взгляд и зыркнула на кого-то за ее спиной.


Айша знала — там переглядывались и пожимали плечами. Царевна-несмеяна, статуй мраморный, рыбина холодная, нечувствительная, — харим Аммара ее, понятное дело, ненавидел. Умейядская выползня, дочь и сестра казненных предателей, самое место тебе на дне Тиджра, не хенну тебе к щиколоткам, а тяжелый камень, стой на дне, качай рукавами, распускай волосы к водорослям по течению. И смотрите, как сидит, — букой, хоть бы посмотрела на кого, так нет же, ни улыбки ни веселого взгляда за все десять дней, как ее сюда привезли, сучку гадкую, неблагодарную, мордой мрачную.


Заметив косые взгляды и перешептывания, аль-Ханса наклонилась к ее плечу:


— Что с тобой, доченька? Хоть бы ты улыбнулась, право дело, люди же смотрят… А ну как скажут повелителю, что ты не рада?..


— Да, матушка, — покорно ответила Айша.


И улыбнулась невольнице, осторожно расстегивавшей на ее правом запястье легкий прорезной браслет.


— Возьми себе, Утба, у меня праздник, так пусть и у тебя будет праздник, — и Айша протянула руку и потрепала девушку по щеке.


Та залилась краской и благодарно упала лицом в выползающие друг из-под друга слои мягкого шелка парадного платья Айши:


— Ой спасибо, ой спасибо, госпожа, да благословит вас Всевышний, да пошлет вам счастливую ночь!


И все вокруг весело захихикали.


— А это тебе, Сальма, — и она бросила старшей невольнице перстень с крупным изумрудом.


Та зашлась в благодарных попискиваниях, припадая к подолу платья Айши со звоном динаров в косах.


— Всем, кто прислуживает мне в эти счастливые дни, я дарю по новому шелковому платью! — объявила Айша, не переставая улыбаться.


Радостные вибрирующие крики и смех поднялись выше самого высокого кипариса, заглушив даже бой барабанчиков-дарабукк.


Айша осторожно скосила глаза влево. И чуть не заплакала. Она никуда не делась. Она продолжала стоять, где стояла — на мраморном бортике пруда, полоща в зеленоватой воде полы длинных белых одежд. И неотрывно глядела на Айшу — тяжелым, мрачным, не обещающим ничего хорошего взглядом, время от времени смахивая выступающую в углах губ кровь. Мертвая женщина из ее снов выступила из тени в тот самый день, как опекун Айши, вольноотпущенник халифа, командующий Правой гвардией Хасан ибн Ахмад ответил согласием на вопрос хаджиба (Хаджиб — буквально «привратник», одно из важнейших должностных лиц халифской резиденции, ведавший допуском подданных во дворец) — "согласна ли девушка?" Ибн Ахмад ответил — "да, согласна", Айша хорошо слышала его голос из-за занавески. И тогда из темного угла вышла она — как в старых ее детских снах, из темного угла, мама, не гаси свечу, — и подошла близко-близко, скаля острые злые зубы.


— Да что с тобой, дочка? — прошипела ее на ухо Аль-Ханса.


— Ничего, мама, — подавляя дрожь, ответила Айша.


Мертвая теперь улыбалась — страшно и плотоядно, кровь текла изо рта и капала на белое платье.


— Я… просто… боюсь, наверное…


— Ах боишься, — с облегчением заулыбалась мать. — Ну ладно тебе, вот будем тебя завтра одевать, я позову женщин и мы все тебе расскажем…


И сидевшие на коврах женщины снова засмеялись и захихикали:


— Да, пришло кому-то время на спинку падать! Да, да, точно, Айша, на спинку! Ха-ха-ха!..


Мертвая прищурилась и погрозила ей длинным белым пальцем — ночью приду, мол, жди.


Невесту, по обычаю, усадили на почетное возвышение у западной стены Двора Трех сестер. Айша казалась совсем девочкой в простой белой галабийе — согласно установлениям и предписаниям, изо всех драгоценностей у нее на пальце было лишь золотое обручальное кольцо. Волосы ей заплели в семь кос и увязали вокруг головы, закрепив тонкими деревянными шпильками. Лица невесты не видать было под белым покрывалом — Айша неподвижно сидела на подушках, положив ладони на колени и опустив головку.


— Ты глянь, опять куксится, — прошептала Утбе на ухо Азза.


Утба решила прислушаться — Аззу купили на три года раньше, и она уже дважды удостоилась чести подавать кофе повелителю верующих, и говорили, что однажды он даже обратился к ней — не по имени, конечно, вах, если б по имени, разве расставляла бы сейчас Азза блюда с персиками, но все равно обратился — "эй, ханта, (Ханта — обращение мужчины к женщине, имени которой он не знает, что-то вроде эй, ты) подай-ка мне полотенце". Сейчас на обеих невольницах сверкали блестками и золотыми нитями светло-зеленые энтери, в черных косах звенели старинные динары, а шеи склонялись под тяжестью четырех золотых ожерелий: свадьба — это такое событие, что все на себя наденешь, а то так и пролежит в ларе, никому и не покажешь. Брякая здоровенными круглыми пряжками-подвесками, Азза наклонилась к ее уху и снова зашептала:


— Ты про то, что на обручении-то было, слышала?


— А че было-то? — шепотом же откликнулась Утба.


Вообще-то за разговоры в такое время от мухтасиба (Мухтасиб — чиновник, надзиравший за соблюдением предписаний шариата) можно было получить приказ о порке: в соседнем Львином дворе, в котором праздновали мужчины, улем как раз произносил свадебное напутствие:


— …Он наградил эмира верующих славной наградой, связав его род с родом посланника Всевышнего, — да благословит его Всевышний! — который, как рассказывали, молвил: "Любые узы и нити родства разорвутся в день Воскресения, кроме моих уз и родственных связей"…


Азза быстро оглянулась и сделала вид, что перекладывает марципановые фигурки на яркой майолике блюда — в перстнях поблескивали кораллы и бирюза, рыжие от хенны пальцы проворно перебирали печеньки, — и зашептала:


— Помнишь, семь чаш перед ней поставили?..


Как не помнить, удивилась про себя Утба, это ж обычай: на обручение перед невестой кладут Книгу Али, зеркало и ставят семь чаш с белым — с молоком, айраном, сметаной, медом, сахаром, ну и потом снова с молоком, только верблюжьим, к примеру, и с йогуртом. Ну а перед Айшой поставили — всем на удивление, уж сколько разговоров было по всей столице, сколько цоканья языками! — чаши с привычными молоком, айраном, сметаной, медом и сахаром — ну а еще с жемчугом и мелкими алмазами.


— Ну так и чего?.. — Утбу разбирало жгучее любопытство.


— А того, что кади ее три раза спросил, ну она три раза ответила, что согласная, ну подписали договор и махр весь перечислили — он ей Куртубу подарил, представляешь? — кольцами они обменялись, ну а как все ушли, мы давай чашки собирать…


— И чего? — и она аж толкнула товарку локтем в ребра — давай, мол, не тяни, быстрей выкладывай.


— А того, — торжествуя, прошептала Азза, — что скисло молоко-то. Свернулось. И айран со сметаной аж зелеными стали, вона как.


— Ух ты-ыы… — аж задохнулась от такой новости Утба.


— Порченая она, вон чего, — мрачно подытожила Азза. — Ведьма умейядская, сучий выродок.


И тут обе получили тяжелыми перстнями по затылку:


— Что, бездельницы, мерзавки, слово Всевышнего вам, значит, не требуется слышать?! Обеих отдам мухтасибу, уж он сдерет шальвары с ваших бесстыжих задниц и всыпет вам розог, чтоб неповадно было чесать языками во время проповеди!



Опубликовано: 25 июня 2010, 15:41     Распечатать
Страница 1 из 14 | Следующая страница
 

 
электронные книги
РЕКЛАМА
онлайн книги
электронные учебники мобильные книги
электронные книги
Полезное
новинки книг
онлайн книги { электронные учебники
мобильные книги
Посетители
электронные книги
интернет библиотека

литература
читать онлайн
 

Главная   |   Регистрация   |   Мобильная версия сайта   |   Боевик   |   Детектив   |   Драма   |   Любовный роман   |   Интернет   |   История   |   Классика   |   Компьютер   |   Лирика   |   Медицина   |   Фантастика   |   Приключения   |   Проза  |   Сказка/Детское   |   Триллер   |   Наука и Образование   |   Экономика   |   Эротика   |   Юмор