File engine/modules/ed-shortbar/bar.php not found.
Библиотека книг онлайн
  Добавить в Избранное   Сделать Стартовой  
книги
 
  Search  
электронная библиотека
онлайн библиотека
Главная     |     Регистрация     |     Мобильная версия сайта     |     Обратная связь     |     Карта сайта    |     RSS 2.0
библиотека
     
» О`Санчес Суть острова

 

О`Санчес Суть острова

О`Санчес Суть острова


Глава восьмая, в которой главный герой старается быть скромным, ибо сказано: апломб — это уверенность, лишенная ума и сомнений


Представьте себе картину маслом на холсте: «Пень-муравейник». В раме она висит, или без рамы, не имеет значения. И вот я в музее, хожу по залам, остановился, смотрю на… Стоп, если в музее, тогда точно рама у картины есть. А я в музее. Смотрю на картину и осознанно получаю эстетическое удовольствие.


Рама из дорогих, сама по себе — позолоченная материальная ценность, отлично загрунтован холст, краски — очень хороши, и сочетаются великолепно. А мазок! Только взгляните, как мастер кладет мазок! Я вижу ход его мысли, я понимаю идею этого мазка, я вместе с ним переживаю его эмоции, и в то же время, я восхищен его гением просто как зритель! На картине изображен полдень или около того, на картине день, жаркий день. Я ощущаю этот зной, я вдыхаю чуть кисловатый запах, идущий от молодого, не крупного пока муравейника; если тихонько постучать, поцарапать ногтем по высохшему краю высокого пня, ставшего основой муравьиного города, он глухо отзовется мне, и я едва успею отдернуть пальцы от челюстей бесстрашных маленьких защитников своего лесного удела… Смотрительница в зале приводит меня в чувство, пригрозив полицией и судом за предполагаемый вандализм: полотно вовсе не нуждается в том, чтобы каждый посетитель ковырял его пальцем…


А что это за муравьи? Какой марки?.. Э-э…то есть… какого вида? Не знаю. Вроде бы с рыжинкой, подробнее не рассмотреть. Да и зачем мне знать — «формика руфа» они, или еще какие разновидности? Картина — не фотография, не иллюстрация к учебнику по биологии.


Да. Но что значит — не фотография? Я долго, часто и кому ни попадя задавал вопрос о разнице между художественным фото и живописью — почти бесполезно, практически безответно. А те ответы, что нашлись, напичканные скудоумной болтовней о душе и вдохновении, меня не устроили. Разве что мой старый школьный учитель рисования высказал в телефонном разговоре пару дельных (в моей системе ценностей) соображений на этот счет. Смысл их в том, что художник для своей картины берет из натуры не все наличествующие в миру детали, ибо количество их почти бесконечно, а только те, из которых он конструирует замысел, ваяет произведение искусства. Скажем, два художника вместе забрались вглубь старого парка и рисуют заброшенную часовню… Пишут с натуры, маслом на холсте, бок о бок. Оба сугубые реалисты. Но если сравнить результаты их работ, пусть даже одномоментных этюдов, а не картин, дописываемых месяцами, где первоначальный замысел может измениться до неузнаваемости под толстым слоем дополнительных идей и соображений, разница будет чрезвычайна велика: живописцы-художники видят одно и то же, а к себе на холст берут разное, каждый свое, в зависимости от наблюдательности, фантазии, таланта, и потребности. В то время как фотограф-художник, если он не бесстыжий ретушер, вынужден работать со всеми деталями натуры, с жемчугом и мусором, и при помощи своего таланта, своего знания, а также с использованием многочисленных технических и природных приспособлений, способен лишь выбирать место и момент, акцентировать внимание на важнейших, с его точки творения, деталях и, по возможности, убирать в малозначащий фон остальное. Понятно, нет? Дождется белой ночи и снимет силуэт часовни на фоне робкого пред утра, потому что ему нужен силуэт без подробностей декора и игра неярких красок бабилонских рассветов. А уж какие краски ему достанутся — он может лишь надеяться и догадываться об этом, в отличие от художника, вольного придумывать, выбирать и самому решать. Гениальный живописец способен взять к себе в картину предельный минимум деталей, сохранив при этом замысел, а может и почти с фотографической точностью вобрать в нее максимум натуры, где каждый элемент ее будет логичен и необходим, в то время как гениальный фотограф-художник способен подстеречь такие моменты и ракурсы, когда на его картине будет запечатлен только замысел, только его идея, без единой посторонней «соринки». Букет ли это, бег лошади, рассвет за старой часовней — фотография никогда не угонится за живописью, живопись никогда не превзойдет фотографию, ибо они у человечества — разные органы чувств, разные способы тешить его любопытство и праздность. Я для себя так понял: художник — тигр, выбирающий саму добычу и способ ее добычи, фотограф — крокодил, ее подстерегающий. Разумеется, полная истина гораздо богаче и шире любого эффектного сравнения, но ведь и сравнение — не истина вовсе, а живописное произведение искусства, где вместо красок и холста — слова и бумага.


Если художник, в ответ на вопрос «почему так?» — отвечает: «я так вижу», то он в лучшем случае искренний глупец, что отнюдь не помеха обычной талантливой живописи, либо расчетливый шарлатан от искусства. У гения же всегда и обязательно талант облагорожен пониманием, осознанием того, что он творит и почему именно так он это делает. Одному гению достаточно того, что «просто он так хочет и без равноправия в хроматическом звукоряде не может», другой решил сделать автомобиль принадлежностью домашнего обихода в каждой семье, третий одержим идеей осчастливить человечество автоматической винтовкою, похожей на вечный двигатель… В этом смысле Пикассо и Дали, будучи потенциальными гениями по заложенным в каждом из них уровню таланта и невероятной трудоспособности, суть отъявленные аферисты-синтетики, трудоголики халявного фронта: себе, мысленно, они честно отвечали: «да потому что мне так взбрендилось!», а доверчивой кошелечной публике совсем иное, сакраментальное: «я так вижу!». Коммерчески они рассчитали верно, зато и подделать их гораздо проще, нежели Микеланджело. Почему? Потому что каждый из них строил себе мир, лично определяя в нем глубину и масштаб неба и преисподней. Вы никогда не пробовали подражать внешности популярного современника? А работам нобелевского лауреата по физике? Чувствуете разницу?


И вот он — этот самый пень-муравейник, возле которого я так долго ахал, всплескивал руками, покачивал головой и закатывал глаза. Что за тень падает на часть муравейника? Вроде бы от дерева. От какого дерева? Не знаю. А как выглядит оборотная сторона муравейника? Не видно, потому что это всего лишь двухмерная проекция на плоскости отлично загрунтованного холста, хоть пальцем в нее тычь, хоть сбоку взглядывай — ничего не увидишь. Мне это не по душе, если честно, и не так уж громко ахал я перед холстом. И вообще я молча люблю осматривать и произведение искусства, и место происшествия. Нет, мне все эти «допотопности» не годятся мне, я поэтому почти и перестал рисовать и писать на бумаге да на холсте. Чем дальше, тем плотнее западаю на чистую компьютерную живопись, с ушами в нее погружаюсь. Моя мечта и мои планы — совместить столетиями освященные законы и открытия традиционной живописи с новыми возможностями, которые предлагает нам прогресс. И дело не в способности компьютера имитировать любую структуру холста или кисточки, вернее, не только в этой мизерной, хотя и занятной способности. Но чисто концептуально, данный пень-муравйник, в качестве произведения искусства, должен в наше время выглядеть иначе. Пусть он, проект будущего, при первом осмотре и приближении будет выглядеть — чика в чику — именно как этот холст некоего господина, по имени Оу-сан. Однако, зритель, если ему вздумается, может вглядеться с помощью увеличителя и сосчитать количество усиков, торчащих из отверстий муравейника. Зритель может осмотреть муравейник сверху, снизу, сзади, сбоку… И дерево может рассмотреть, то, которое уронило тень на половину муравейника. Если, конечно, по замыслу художника, дерево является частью картины. И тень способна постепенно смещаться. А муравейник может предстать перед зрителем не только полуденным, но и вечерним, и полуночным, почему бы и нет? Если автор способен в своем замысле обыграть наличие муравьев, страдающих бессонницей, либо сумеет показать ночной муравейник без дневных муравьев? Впрочем, ему, автору, делать это не обязательно, а я не собираюсь придумывать за него всякие-разные фишки и подзамыслы. Подчеркиваю, это не было бы многокилометровой чередой кинокадров из жизни муравейника, нет, ни в коем случае. У художника, при всей масштабности и тщательности изображаемого, должна будет работать на замысел каждая деталь, все без исключения пиксели и точки. Кроме тех тупиковых и необязательных, которые сам автор решил из собственных архитектурных побуждений оставить именно тупиковыми и необязательными… Грубоватое получилось объяснение, однако, оно вполне верно отражает мое понимание той живописи, которой я пытаюсь заниматься у себя дома, в свободное от работы и семьи время. Предположим, стал я таким художником, получил признание. Жил-жил, да и оставил после себя наследие. Включающее в себя одно-единственное произведение искусства. Пабло Пикассо, вместе с жуликами-поддельщиками, тысячи работ создал, оделил ими легионы зрячих потомков, благодарных и неблагодарных, а я — одну! Компьютерную, естественно, и называется она: «Город». Оговорюсь сразу: компьютеры могут развиваться как им заблагорассудится, уже сотворенное на менее «продвинутых» — будет адекватно воспроизводиться на более поздних — и это главное. Почему нет? Почему бы и не развиваться компьютерному «железу», расчищая творящим путь к дальнейшему совершенству — в красках, в инструментах, в приемах, во всем, что только можно выдумать некосным умом художника? Сегодня я использую так называемую 3-D графику, а завтра изобретут какую-нибудь компьютерную голографию, в которой моя нынешняя 3-D будет чувствовать себя отменно, если, конечно, я талант, а не бездарь… Итак: «Город». Я всю жизнь могу писать его, населяя, по мере необходимости, групповыми и индивидуальными портретами, пейзажами, натюрмортами, бытовыми сценками и супрематическими брызгами. Могу делать это хаотично, а могу по единому плану, — ведь это мой город, мои улицы и пейзажи, мое население.


Сажусь за комп и вхожу… Я — и так все насквозь знаю, а посетители — с путеводителем.


У меня есть новенький компакт-диск, путешествие по Лувру. Вот — примитивнейший донельзя, но прообраз моего «Города». Это словно каменный топор сравнивать с Центром космических полетов, но концепт сходен. В моем Городе хватит место любой моей самой причудливой фантазии, любой идее, и тупой, и блестящей.


Посетитель гуляет по улице, мною написанной, заходит в дом, мною созданный, подходит к стене, на которой прикинулся двухмерным пресловутый этот пень-муравейник, осматривает его, позевывая, и идет дальше. Весь город к его услугам, можно выйти, а можно продолжить путешествие. Это вам не стрелялки-бродилки в тупых подвалах, не вздумайте спутать! Это Город, созданный «человекусом творящим»! Всякая деталь в нем — творение, любая ремесленная поделка — ничуть не халтура, а элемент более общего творения, пусть и несоразмерная с общим по размаху, но равно созданная с любовью и тщанием. А умрет человек — Город не пропадет и не застынет, нет! Рано или поздно появятся сподвижники и сочувствующие, которые захотят добавить в этот Город что-нибудь свое — дома, изображения людей и животных… Почему нет, если первотворец предусмотрел подобное!? Предусмотрел: всяк, разделяющий данный концепт первотворца и согласный соблюсти некий набор основных правил, вправе поселиться в этом городе, творить на его просторах. Конечно! Эклектика? Общие принудительные правила? Ха! И еще раз ха! Зайдите в любой из великих музеев мира: разве не эклектикой забиты они под потолок? Разве не соседи по зданию или этажу все эти микеланджело и эндиуорхолы? Но живут ведь и друг другу не мешают. А города? Париж, Лондон, Бабилон? Разве эти населенные пункты не есть совокупный результат усилий миллионов и миллионов жителей, творящих и разрушающий каждый свое, кто во что горазд, но по неким общим правилам, позволяющим уживаться? Никакой сумасшедший, или там, эпатажник, не сумеет возвести дворец или шалаш посреди Президентского проспекта, на его проезжей части. Никто не строит мост вдоль по течению, у каждого жилого дома должен быть вход и какой-нибудь адрес. Никто не сможет долго платить в магазинах дукатами и фунтами, если там в ходу только талеры… И так далее. И в то же время, в Бабилоне далеко не все сплошь дворцы да парки с музеями: есть и пустыри, и безликие каменные коробки, и граффити, и помойки, и иные уродства, которые также, и по праву, зовутся Бабилоном. Вот и в моем Городе, растущем со мною и без меня, будут творить другие творцы, заполнять его дворцами, сортирами и сараями, сажать цветы и мусорить… Правила моего Города просты и естественны: делай что хочешь и как хочешь, но твоя свобода не должна ущемлять и беспокоить чужую.


А пожелают если свои законы установить, дабы не жить по чужим — пусть строят собственные города и вселенные, либо живут в пустынях.


Разве это не творчество, и разве это не свобода творчества?


Я хочу строить мой Город, что означает — я хочу жить и творить. Те небольшие камешки, заложенные мною в первый из фундаментов первых строений, слишком ничтожный результат, чтобы об этом можно было бы вещать вслух, но они — уже есть, и я о них знаю. И Шонна знает, но ей не очень-то интересно, она вся в собственных делах и проектах. И отец в своих. А я — тоже в своих, но не в моих. У меня работа и я должен ее исполнять. Поезд пришел вовремя, в девять утра, но встреча назначена мне на четырнадцать часов ровно, и я решил поболтаться по городу, побродить по великолепным Иневийским музеям. Наши — лучше, конечно, однако это не повод снобствовать да игнорировать остальное, не столичное. Молина, сестричка, потребовала, чтобы я сразу же приехал к ним и у них остановился на время командировки, но я соврал, что совещания пойдут с самого утра, поэтому до начала вечера я предоставлен себе и своим профессиональным обязанностям. После музея, который мне и на четверть не удалось обежать, я вознаградил себя плотнейшим завтраком из здоровенного куска запеченной в грибах индюшатины, затем во мгновение ока вселился в скромный трехзвездочный отельчик на улице «Ранеточки», не преминув полюбопытствовать у портье, почему улице досталось такое смешное название, принял душ, побрился, сменил рубашку и галстук… А до совещания — ого-го еще! — два часа времени и пешего хода на десять минут.


У нас, у «Совы», есть нечто вроде филиала в Иневии, но обстановка и заказчица потребовали выезда столичного специалиста, на каковую роль наши вожди отрядили меня. Спасибо им за это большое, как всегда. А дело-то нешуточное: поступил заказ изгнать призрака! Место его обитания — особнячок в центре города, главным экзорсистом назначен я. Срок командировки стандартный: до полного исчерпания проблемы. До полного — это значит, в переводе со служебного на человеческий, чтобы заказ был оплачен и, во избежание возможных претензий, документально закрыт. В остальном я волен делать многое, лишь бы польза была, и в рамках бюджета. Бюджет мой состоит: а) из личной наличной карманной тысячи талеров, которая у меня всегда при себе, в потайном кармашке, б) из части командировочных денег, выданных вперед: подотчетные — три тысячи налом, три — карточкой, неподотчетные — одна тысяча налом. Естественно, что предусмотрен финансовый форс-мажор: при любых обстоятельствах я вправе ждать немедленной подпитки от наших в любых разумных пределах: деньгами, людьми и связями. Данная проблема — не тот случай, где нам грозят сверхрасходы, но каждый сотрудник «Совы» должен понимать и помнить, что за ним стоит вся мощь фирмы, которой он служит. Всему есть пределы, разумеется, и нашей верности фирме-сюзерену, и ее могуществу, но понимание того, что ты не один, что тебя поддержат, выручат, защитят — очень комфортная штучка в жизни, ух, как она нервы сберегает в иные трудные минуты… У меня в кармане контакты аж на четверых(!) иневийских экстрасенсов, ими снабдило меня все то же руководство, в лице вице-директора, на тот случай, если в особняке действительно обитает нечто трансцендентное. Будь я проклят все четыре раза подряд, если обращусь хотя бы к одному или одной из них. Даже из соображений служебной «отмазы», для прикрытия жопы — нет. Не верю в мистику, экстрасенсорику и приметы, они для глупцов и экзальтированных барышень. Зачем же тогда в кармане эти контакты с презираемыми сущностями, а не в мусорном ведре? Вернусь — там и окажутся, а пока — в блокноте побудут. Вырвать, скомкать, выбросить — легче, нежели обратно вживить, блокнотец-то служебный… Не то чтобы я совсем уж зануда жуткий и перестраховщик, но в случае успеха твои отчеты и вещдоки — почти формальность, а вот в случае неудачи — о-о… Это целое поле битвы между тобой и ревизорами фирмы… Бывали у меня «напруги» по молодости лет, бывали, странным было бы не усвоить полученные уроки…


— Здравствуйте, молодой человек. Я и есть Олга Бунаго, приятно познакомиться. А вас как прикажете звать-величать, господин детектив?


— Ричард. Просто Ричард. Но, честно говоря, я был уверен, что вы старше…


— Еще старше? Мне восемьдесят лет ровно, юноша.


— Да, но внешне…


— Вы жиголо, или детектив? — Вот сволочь. Эх, как меня раздражают все эти капризные старухи с фиолетовыми куделяшками, особенно если они вступают в права заказчиков непосредственно со мною… Надо было ей в лоб сказать: «я думал вы моложе, мне говорили, что вам всего восемьдесят».


— Второе.


— Тогда и ведите себя соответственно.


— Постараюсь.


— Ой… Вы обиделись… Вас прогневала ненормальная старуха с дурацкой прической на выжившей из ума голове… Чаю или кофе? Я не хотела вас обидеть.


— Кофе. Не обидели, но кусаетесь вы больно, сударыня, признаю.


— А что мне остается?.. Мария! Мара! Голубушка, принесите кофе этому юному господину. И не забудьте мой отвар. Пройдемте ко мне в будуар, господин Ричард, мне там всего комфортнее, да и до туалета ближе…


— Просто Ричард, сударыня.


— Да? Ну, тогда я просто Олга — и никаких графинь. Ведь я графиня, вы знаете об этом?


— Естественно, сударыня Олга, я об этом знаю, равно как и предупрежден о том, что вы не любите именоваться титулом.


— Совершенно верно. Все эти звонкие громкие титулы — они для Старого света, в крайнем случае и для Соединенных Штатов подойдут, — потрясать куцее воображение этих жирных и тупых лавочников, но у нас в Бабилоне…


— Отчего же, сударыня? И у нас в Бабилоне на титулы обращают внимание: быть бароном, или князем, престижно и всегда модно.


— Нет и нет. В Европе, при всех королевских дворах, имена моих благородных предков, маркграфов Бунаго, произносились герольдами благоговейно и с уважением почти тысячу лет подряд… Но… Даже для династий наступает рано или поздно время жить одними только воспоминаниями, и надо не упустить для себя этот момент, чтобы не стать посмешищем в глазах окружающих, чтобы не слышать комплименты, неотличимые от плохо скрытых издевательств, подобных вашему ознакомительному флирту со старой каргой из Иневии.


— Сударыня, я еще раз прошу меня простить! Но я не флиртовал.


— Олга. Попытайтесь звать меня просто Олга.


— Да, Олга. Ваш кофе великолепен — и это правда — но он в меня не лезет. Гм… Чувство вины за не совершённый проступок мешает.


— Прощаю вас, юноша. Пейте спокойно, я не умею долго сердиться. Зато способна долго бояться…


— Не такой уж я и юноша… Олга. Тридцать лет — это не восемьдесят, конечно. Однако и от восемнадцати отстоит на примерно равном от вас расстоянии…


— На равном? Вы не преувеличиваете?


— Увы, не преувеличиваю нисколько: юность так скоротечна. Какой у вас будуар стильный!.. — Тут уж я похвалил старуху с полной искренностью: если человек дворянин с тысячелетней историей предков, да денег куры не клюют — можно позволить развернуться хорошему вкусу: будуар представляет собою полуправильный восьмиугольник с четырьмя стенами, сплошь затянутыми штофом фисташкового цвета, угол каждой стены как бы подрезан, превращен в вертикальную ленту, но не настолько, чтобы плоскости, разбивающие каждый прямой угол на два равных тупых, могли именоваться стенами. Ширина каждой «стены-ленты» сантиметров сорок от силы… По миниатюре-офорту на каждой из них: «Времена года». Никаких ковров и гобеленов, только мозаичный паркет, дубовый, с редкими эбеновыми вставками, несколько пуфиков, кушеток, подушек, расставленных и разбросанных в продуманном беспорядке, возле единственного окна — зеркало на маленьком столике… На потолке непременная позолоченная лепнина, изрядных размеров люстра с висюльками, если не из бриллиантов, то, вероятно, хрустальная…


— Неплохо, да?


— Великолепно, суд… Олга, просто великолепно. Здесь-то уж у вас не будет сомнений в моей искренности?


— Самой нравится. Но перейдемте к делу, если вы уже утолили жажду. А я, с вашего разрешения, буду рассказывать и прихлебывать мой отварчик, прихлебывать и рассказывать, хотя вы и так, наверное, в курсе моей беды?


— В курсе, но я бы хотел послушать ваш рассказ, мне это может быть весьма полезным. И прежде чем мы приступим…


— Да-да?


— Я могу впоследствии рассчитывать еще на одну чашечку такого же напитка? — я кивнул на кофейник и улыбнулся. Говорят, у меня неплохая улыбка, но и комплименты женщинам никогда не стоит прекращать, надо лишь искать приемлемые формы…


— Да хоть залейтесь. Лишь бы дело сделали. Отчего-то я испытываю к вашим умственным способностям легкое недоверие. Может, оттого так, что вижу вашу привычку нравиться женщинам?


Вот ведь старая клюшка! Хотел бы я, чтобы у меня родная бабушка была такая же четкая и богатая: и наследство по ветру не развеяла бы, по шарлатанам да приживалкам, и само наследство — с габаритами. Но я ни одну из бабушек не застал, обе рано умерли, как и деды. В ответ на очередной подкус иневийской бабки-заказчицы, я улыбнулся и пожал плечами.


— Этого я за вас знать не могу. Но постараюсь, чтобы по результатам дела, ваше мнение обо мне, Олга, изменилось в лучшую сторону. Очень постараюсь, и не только из-за денег. Рассказывайте.


Бабка живет, вынуждена жить, с ее слов, на два дома: в этом — с утра и до позднего вечера, а ночевать ездит в другой, в четырех кварталах отсюда. Причуда эта родилась в ней из-за страха: в доме завелось привидение, призрак. Пока жив был ее муж, Олга Бунаго жила в своем родовом особняке и горя не знала, а как только муж умер, она стала бояться. Призрак ходит по длинному коридору второго этажа, от лестницы к ее спальне, мимо будуара, ходит почти каждую ночь, иногда и не один. Видеть его — редко кто видел, только иногда мерцала неясная тень, но шаги слышали многие. И полиция здесь дежурила, и священники кропили святой водой — ничего не помогает.


— Да??? а что мне полиция? Сидит, сопит. А то и захрапит. Один, помню, проснулся и почище моего перепугался, какой рукой креститься не знал. Что мне с его пистолета, — вот они — шаги, ко мне все ближе и ближе. Задушит и с собою заберет, в мир мертвых, никакой пистолет ему не преграда. А мне еще рано, я еще не нажилась на этом свете. Мне гадалки говорили, что это мой муж не знает покоя, ищет меня, ждет меня…


— И с каких пор вы переселились? То есть, днем вас призраки не беспокоят?


— Днем — нет.


— И все пятнадцать лет бесперебойно призрак бродит по дому?


— Три года назад, когда второй раз отец Христофор провел молебен и все освятил, вроде бы подуспокоилось в доме, я уж собиралась возвращаться с ночевками, да месяца не прошло — все опять вернулось, все тоже самое. Шаги, шаги, ближе, потом дальше, потом стихло, потом опять…


— А вы откуда знаете, Олга, вы же не ночевали здесь?


— Люди ночевали, мне рассказывали. Разные люди: священник, служанки, сторожа, полицейские.


— Показания есть?


— Чем вы слушали, молодой человек? О чем вы думаете? Вот же я вам носом ткнула: в белой папке показания свидетелей, в черной — заключения специалистов… Горе-специалистов. Задокументированные последствия вашего труда мы тоже сюда приложим, в общую копилку.


— Не будем столь пессимистичны, Олга, я не люблю толпы и рассчитываю избегнуть общей участи… Хотя, не зарекаюсь, но последствия — они разные бывают. Слова же о показаниях из меня автоматически выскочили, прошу за это прощения, знаете, чаще всего наши заказчики ведут себя безалабернее вас, не утруждая себя мыслями о том, удобно ли нам работать, или не очень.


— Я тоже не очень себя этим утруждаю. Вот вы спрашивали, почему я дом не продаю?..


— Я не спрашивал.


— Значит, хотели спросить, или спросили бы, не успей я заранее ответить. Это наше родовое гнездо в стране Бабилон, в городе Иневия, ему почти двести лет, я им дорожу как собственной жизнью, вот поэтому. Еще вопросы? Задавайте. Вы извините, но я уже утомлена, поспать хочу, я как состарилась — и днем сплю, и ночью…


— Два вопроса: Бунаго — ваши предки, или мужа? Капитальный ремонт — как давно был в доме?


— Мои. Муж-покойник тоже дворянин, но родословная у него попроще. Зато английских кровей, потому, наверное, и в призраки подался. И алкаш он был по той же причине, англичане — все как один забулдыги, даже моя любимица Маргарет Тэтчер. Ремонт капитальный… Дай Бог памяти… Лет тридцать назад. И косметический каждые пять лет. Через год опять буду косметический делать. Капитального пока не требуется: здесь все прочно, для себя строили, без гнили и ржавчины, еще триста лет простоит. Пойду я… Мара! Мария! Кофе принеси господину детективу. Комнату подготовь, если не забоится здесь ночевать.


— Не забоюсь. — Госпожа Бунаго, как истинная аристократка, изволили щегольнуть простонародным словцом в беседе с… Кем я прихожусь, кто я ей по социальному положению — смерд? Или этот… профан? Пусть буду плебей, сколько угодно. Если бы Ши присутствовала при этом разговоре — графине бы не поздоровилось. А потом и мне досталось бы на орехи, за мягкотелость…


— Мара моя еще большая трусиха чем я: всем для меня хороша, а на ночь в доме ни за что не останется. Ну так мне еще и лучше, я ей в той квартире тоже комнатку выделила, места всем хватает. Да и много ли нам, старухам, надо? Тепло есть, телевизор есть, кухня есть — и ладно. Пойдемте, покажу вам ваш временный кабинет.


Да уж… Квартирка, в которой по ночам ютятся обездоленные госпожа Бунаго со служанкой, у которой, кстати говоря, тоже есть служанка, общей площадью в двести метров квадратных, расположена в фешенебельном Речном районе, по престижности почти не уступающим Заречному, этому вот самому, где призрак облюбовал себе особнячок. Сам я не был в той квартире, но план испросил и ознакомился. По мне — так еще и лучше, что глуховатая Мария очистит мне пространство для ночных поисков и размышлений, ибо я не боюсь призраков, даже если они произошли от английских алкоголиков.


Поспав, графиня Олга Бунаго застала меня там, где и оставила: в гостиной, примыкающей к моей спальне, обложенным большим количеством испорченной канцелярской бумаги.


— Что скажете, Ричард?


— Отдых пошел вам на пользу, Олга, вы даже улыбаетесь.


— Сон освежает. Как продвигаются ваши бумажные изыскания? О, я гляжу, вы некурящий? — это она заглянула в серебряную пепельницу на моем столе. Ничего так пепельница, изящная, в форме океанского электрического ската.


— Некурящий, да. Изыскания мои — полный шлак, покамест — ноль. Сейчас поеду в город, попробую кое-что выяснить дополнительно, а ближе к двадцати трем вернусь.


— И куда вы поедете, что будете выяснять?


— Гм. Это служебные секреты, сударыня, я бы и рад проболтаться, но инструкции мне это запрещают категорически.


— Ах, вот как. Ну тогда успехов и желаемых последствий. До половины двенадцатого я смогу вас подождать, а дальше — у нас с Марой просто духу не хватит.


— Я успею, но на всякий случай не забудьте, выделите мне ключи. — Старуха словно бы окаменела, вся в усмешке, и я с запозданием увидел в застывшей руке ее сцепочку из трех ключей. А довольная!.. Не успел я слово родить, типа, а она уж заранее знала, как и о чем я буду думать. Видимо, ей нравится ощущать интеллектуальное превосходство над людьми, и меня она записала в число тех, кто звезд с неба не хватает, и на небо не смотрит. Это предубеждение, насчет умственных способностей собеседника, однажды возникнув, бывает чрезвычайно стойким, таким прочным, что его, порой, не выкорчевать даже получением нобелевской премии… Такое царапает… но я не на философский семинар сюда приехал.


— Вы очень любезны, Олга. Если ваша Мара выполняет пожелания хотя бы с половинной скоростью — она истинное сокровище среди челяди.


Старуха и нахмуриться не успела моему яду, как я продолжил деловито:


— А чего Мара-то боится? Призрак невидим, насколько я понял, Мара глуховата?


— Вам бы лучше звать ее Мария, Мара она — только для меня…


— Исправлюсь.


— Она… да. Слышать вроде как и не слышит, но чувствует. Кожей ощущает, телом. Говорит, что вроде как все дрожит, воздух, стены…


— Понятно. Очень хорошо. Разрешите откланяться, ровно в двадцать три ноль ноль я у вас. Кроме меня в доме никто ночевать не будет, я правильно понял?


— Да, правильно, ведь мы уже об этом уговорились.


— Я просто уточнил, так мне положено по инструкции — уточнять. — С этими словами я обворожительно улыбнулся, поклонился — и был таков: Молина уже накрывала праздничный стол для единоутробного младшего брата, приехавшего из столицы.


Ох, и ел я там! Густой томатный суп, мечта ночей моих! Горячий, острый, наваристый! Мама — и та чуть похуже готовит, а у Молины с детства заслуженный бренд на него. Почему это, спрашивается, супы должны быть прозрачными? Кто такие французы, чтобы нам в супах указывать? Чуши учить? Нет уж: у сестры суп темно-красный, с золотым жирком, густой, мясо непременно говядина, с мозговой косточкой. Чуть-чуть картошечки, капустки, лучок репчатый, лучок зеленый (но попозже), свёкла обязательно, помидоры, томатная паста, чеснок, укропчик, петрушка, корешками и зеленью… Главное, Ши не проболтаться потом, сколько я ел и как хвалил, сразу заревнует, губки надует. Шонна тоже отлично готовит, но Суп Томатный Свекольный Со Сметаной — древняя семейная реликвия по женской линии, и Молина — главная хранительница ее, это даже мама признает. Я нашел в себе силу воли и притормозил после второй тарелки, потому что не супом единым, а живот не резиновый. В то же время, я порадовался, что живу вдали от эдаких соблазнов: мой зять Максим, муж Молины, старше меня лет на пять всего, а весит раза в полтора побольше, что неудивительно при его животе. Кормите меня каждый день супами да бифштексами — и я таким стану, не удержусь. Плюс, он еще до пива охотник. Зять работает дилером, торгует моторами от штатовских, отечественных и европейских автомобильных фирм. Зарабатывает хорошо, а в своем деле разбирается и того лучше. Уж я его взял в оборот, уж порасспрашивал…


Племяшечку-красотулечку только и успел обнять — ускакала на ночь глядя в скаутский поход, на трое суток, в составе полусотни еще таких же мелких крикливых подростков обоего пола. Со взрослыми, разумеется, с охраной, одних детей никто бы не отпустил, не в Европе, чай, живем.


Чего я себе даже нюхнуть не позволил — это алкоголя, хотя зять душевно уговаривал. Ему очень уж хотелось отведать какой-то европейской водки, в подарок присланной, а один он, видите ли, не пьет. Договорились отдегустировать в ближайшие дни, когда у меня с работой спадет напряженка.


Так сидели мы, болтали, вспоминали и ели, ели, ели… Ладно, пережор — это пустяки, у меня ночь напряженного бодрствования впереди, успею сжечь калории.


Вспомнил об отце и Молине привет передал. Она, конечно, изумилась на отчима, что он выплыл, все-таки, из помойной ямы, но, по-моему, не очень поверила в мои новости, сделала внутреннюю поправку «на рассказчика», на преувеличения. Да и ладно, я же не убеждать ее подписывался, а просто привет передал.


В Иневии климат порезче нашего, континентальнее. Там и ночи темнее, и дни ярче. Солнце, солнышко! Вот сокровище, которое даже Господин Президент не в силах перекатить к нам в столицу. У нас в календарном году из всех дней с солнцем — от силы четверть, а в Иневии — две трети… И местные зимы покрепче наших, настоящие зимы, несмотря на то, что Иневия на несколько сот километров ближе к благодатному северу. Но в летнее время здесь даже сливы и груши вызревают, а у нас никогда, потому что нам солнышко не позволяет…


Впрочем, солнце — это привилегия дня, а такси везет меня по ночной Иневии, сквозь электрические блески и всполохи миллионов маленьких рукотворных источников света. Богатый город, деньги так и прут изо всех щелей, так и трясут телесами: всеми этими вывесками, шпилями, бамперами, проспектами, витринами… Может быть, наша столица и побогаче будет, если копнуть поглубже, но бабилонский стиль — не выпячивать напоказ, а иневийский — более купеческий, более открытый: знай, мол, наших! А что? Мне это весьма симпатично, в Иневии я улыбаюсь в два раза чаще, нежели дома, в Бабилоне. Но люблю, все-таки, больше Бабилон.


Прибыл я на работу без пяти одиннадцать пополудни, для отчета — в двадцать два пятьдесят пять, и позвонил в дверной звонок, разумеется, к ключам не прикасаясь. И меня впустили. Наверное, моим дамам, служанке Маре и госпоже Бунаго, было бы любопытно узнать, что именно я собираюсь делать, но я бы им из вредности ничего не сказал, даже если бы и сам это знал.


Я тоже хочу в аристократы! Если они все такие, как старуха Бунаго — очень хочу. Двадцать три тридцать — они в дверях, четко, без суеты, без старушечьих причитаний и галдежа, с улыбками даже. Вам когда-нибудь доводилось слышать или применять слово «осанка» в адрес горбатой старушенции восьмидесяти лет отроду? Вот, посмотрите на замшелую графиню из замшелой Европы!


До начала предполагаемой активации призрака у меня есть полтора часа. Попробую так… А, забыл сказать, все камеры слежения внутреннего я велел выключить, чтобы не сбивали настроение и не зырили за моими поступками, а они, действия мои — престранные неподготовленному наблюдателю… Наплечную кобуру я оставил на себе, верхнюю одежду поменял на обношенный спортивный костюм, на ногах — тонкие шерстяные носки без обуви. Я бы и носки убрал, но голые ступни слишком уж шлепают, хоть по кафельному полу, хоть по паркету… В носках — вполне бесшумно. Подвигал я руками, ногами, притер одежду, чтобы не шуршала лишнего, включил диктофон, устроенный в наплечный кармашек, приладил понадежнее два самодельных трикотажных наколенника с подушечками, чтобы помягче было — и на четвереньки! И в таком любопытном для постороннего глаза положении медленно-медленно побрел по коридорам и комнатам, тем комнатам, разумеется, о которых мы договорились с хозяйкой, что они будут открыты для меня. Что я делал на четвереньках? Во-первых, иногда я вставал с них на ноги или ложился на пузо, во-вторых передвигался в пространстве, а в-третьих и в-главных — смотрел и слушал с максимально близкого расстояния: где блестит, что хрустит, или шуршит. Нет ли где крысиных и мышиных дверок, прочен ли пол, живут ли в доме сквозняки, дребезжат ли оконные стекла?.. Все мне было интересно, все может скрывать в себе тайну и ответ на нее. Трижды за эти полтора часа я делал перекур: вставал с четверенек, присаживался к своему рабочему столу, кратенько заносил в блокнот впечатления, а потом возвращался к в покинутую точку пространства и на четвереньках же продолжал прерванный обход… Обычно мне нравится эта часть работы, которая осмотр и принюхивание, она умиротворяет, настраивает на философский лад, в ней отвлекаешься от всех остальных забот и хлопот и даже забываешь временами о конечном результате, ради которого, собственно говоря, и проводится сбор материала и впечатлений.


— Х-хоба! Есть! Шаги! Я едва-едва удержался, чтобы тут же не вскочить с четверенек и не выцапнуть наружу ствол из кобуры, настолько очевидно мне услышалось в коридоре, как меня кто-то настигает… неспешною походкой… Без паники. Никого сзади нет. Впереди никого нет. Ты абсолютно спокоен, совершенно спокоен, пусть твое очко разожмется… Вот так. Можешь сесть и подумать. Тут же, на полу, повернись с четверенек, прижми задницу к полу. О, молодец. Теперь думай… И опять шаги! В обратную сторону. Двойные! Одни бух… бух… бух… Другие тох-тох-тох-тох… Сквозь меня, что ли, они движутся? Кошмар! Но — занятный кошмар, главное в нем — не поддаться полуночной жути. Стихло. Когда кровь бурлит в организме, когда сердце стучит в ритме «техно», тогда не очень-то думается, в голове одна идея: вскочить и бегать кругами, изрыгая проклятья да стреляя на ходу… Я той идее отчего-то не доверяю и предпочитаю следовать выучке, опыту: перво-наперво надо улыбнуться. Да, именно, растянуть губы пошире, чуть прищурить глаза, покрутить головой… Откуда шел первый призрак? Сзади, со стороны спальни. Надо прицельно осмотреться там и ждать… Тихо, тихо, тихонечко, на цыпочках… на четверенечки… Ждем… Вполне возможно, что правильнее было бы не отключать камеры слежения, но, во-первых, качество изображения в них не ахти, а во-вторых, я готов поклясться, что ни одного отблеска или мерцания вокруг не было, только звуки, похожие на шаги и топот. В кармане спортивных штанов у меня коротенький карандаш и блокнотик, специально, чтобы делать моментальные зарубочки на память. И диктофон бы справился, он у меня включен, но грифель и бумага надежнее, ибо недосуг мне в лентоприемник заглядывать и батарейками трясти, если вдруг что… Я консерватор. Иногда бываю. Исходя из материалов, мною тщательно изученных, звуки могут повториться в ближайшие десять-пятнадцать минут, и с большой долей вероятности, повторятся через два, примерно, часа… Не надо было так основательно закидываться жратвой: одновременно и в сон клонит, и туалет усердно зазывает… Пятнадцать минут пусть мочевой пузырь подождет.


Прошло двадцать минут, прежде чем я решился передохнуть и прислушаться к природе, к ее позывам. Утих призрак. Часа полтора-два на размышления у нас есть. У меня, в смысле, и у моего внутреннего голоса.


Надо же! Только вот — обыденным был особняк, простым жилым зданием, пусть богатым, но — нормальным, и вдруг… Все такими свежими красками заиграло, словно я мальчик-с-пальчик заблудившийся в лесу маркиза Карабаса. Я же взрослый человек, какие, на фиг, призраки!? Но я их, его, ощущал, сам слышал, с описаниями все сходится.


Будем искать причины: а) вне сверхъестественных миров б) подальше от галлюцинаций и мистификаций. Если же искать в пунктах а и б, результат придет мгновенно, однако, вряд ли он кого устроит, и в первую очередь меня…


Дальнейшие два часа я провел в упорном ползании туда-сюда, заглядывал в записи и в окна, простукивал и прощупывал, а сам ждал… Ищущим везет, и я дождался повторения звуков… Но тоже не обильно толку извлеклось: первый «проход» я слушал, замерев на месте, а второй попытался сопроводить… Получилось следующее: пока я сижу на месте — шаги идут из одного конца коридора в другой. Стоило мне только пойти вдоль шагов, как они рассыпались, стали непонятными — впереди они, или позади? К тому же я и распробовать не успел, как они пропали, звуки эти, не утолив моих впечатлений… Я почти час стоял, затаив дыхание, ждал повторения, но…


— Бедный мальчик! Вы не выспались, у вас глаза красные. А может, вы плакали?


— Я старался, Олга, но, увы, не единой слезинки так и не пролилось.


— Ну, рассказывайте же скорее, рассказывайте!..


— Гм. Эффект был, я его наблюдал. Причин пока не выяснил.


— То есть, вы сами, своими глазами…


— Да, сударыня. Скорее, ушами. Я, пока вас ждал, поработал с документами. Испытываю недостаток в некоторых. Без упреков, так всегда бывает: начинаешь копать — сразу же тебя выбрасывает на целину, до тебя никем не паханную.


— А если без метафор? Чем я могу еще помочь?


— Мне нужен план, желательно покрупнее, вашего микрорайона, вашего здания и всего, что к нему прилегает.


— Хорошо. Сейчас я позову секретаря и он распорядится, свяжется с районными землеустроителями и закажет. — Старуха действительно, тотчас взяла трубку и побормотала кому-то.


— Мне нужно бы немедленно.


— Значит, будет немедленно. Это имеет отношение к поиску?


— Прямое. Далее, вы бы предупредили полицию обо мне, если сие не очень сложно, поскольку я сегодня буду обходить окрестности и расспрашивать? Мы сами, наша «Сова», уже оформили все необходимые справки, но дополнительное «масло» не повредит. Вон там — банк?


— Что? — Ольга Бунаго впервые за время нашего знакомства жестом обозначила свой изрядный возраст: наклонилась ко мне, добавив к уху ладонь.


— Там, через улицу, напротив вашего дома — банк?


— Нет, насколько я помню, это хранилища горнорудной компании «Северо-восточный комбинат». Говорят, они хранят здесь золото в слитках, но, думаю, врут. Но что-то такое ценное там хранят, потому что у них всегда в поле зрения маячит вооруженная охрана… Извините… Реджинальд, дорогой мой, добудь для молодого человека документы, какие он просит. — Старуха кивнула поочередно мне и секретарю:


— Реджинальд, — это наш новый детектив, Ричард. Ричард, это мой верный секретарь, Реджинальд. Знакомьтесь далее сами, мне же пора позавтракать, у меня все строго по часам.


Реджинальд — негр, пятидесяти, примерно, годов. Мы с ним запросто перешли на ты и еще до обеда расшили все «документальные» проблемы. Ловкий говорун этот черный Ред: язык без костей, трещит без умолку, но ни о чем лишнем не пробалтывается.


— …льчик и девочка, необходимый минимальный комплект. А у тебя, небось, и внуки есть?


— Найдутся.


— Сколько же?


— О-о, надо посчитать… Честно говоря, не представляю, как ты способен разобраться в этих чертовых линиях, где и на какой глубине проходят все эти кабели и трубы. Святая Троица! Если бы мне предложили тройной оклад, я бы и то категорически отказался бы за него колотиться во всех этих…


— А какой у тебя, если не секрет?


— Не секрет. Но боюсь сглазить… Так вот, приходит ко мне, к графине то есть, местный муниципальщик, из говночистов, и начинает давить на психику…


Хороший мужик этот Реджинальд Фроз, толковый и не суетный. Развлекательную болтовню вкрапляет очень умело, чтобы не мешать работе, так что движемся мы с ним от вешки к вешке весело и продуктивно. И при этом — смехота, он до мелких судорог на лице страшится призраков!


— … да брось ты, Ред! Ты же матерый мужик, тебе не пристало бабьими страхами бояться! Хочешь, я включу запись этих шагов-топотов, я на диктофон их поймал?


— Не хочу, извини. Я их однажды слышал. Извини, бабьи не бабьи, но — делай что должен и меня в это не подпрягай. — Реджинальд этот аж серым стал, до того рассердился, но иневийские — открытый народ, не то что наши в Бабилоне, две минуты миновало — оттаял Фроз, и мы с ним опять за работу…


Потом я поехал отсыпаться в отель и спал там до семи вечера.


И следующая ночь была сестра-близняшка первой, разве что паники и страха поубавилось во мне, почти до нуля. Тот же спортивный костюм с наколенниками, те же четвереньки со скрупулезным обследованием каждого доступного сантиметра коридора…


Слаб человек, глуп человек: такой уж я умный, взрослый, вооруженный и не суеверный — а стоило призраку тихо-мирно прошагать по коридору, в подколенках у меня и дрогнуло. Тьфу! Еще Вселенную хотим изучать, к Проксиме Центавра экспедиции планируем… на трехтысячный год…


Разобрался я с золотосодержащими хранилищами напротив, в которых драгметаллов содержится не больше, чем в одной позолоченной чайной ложечке, но какие-то там реагенты все же хранятся, из тех, что — попади они в городские системы жизнеобеспечения — способны наделать немало неприятностей горожанам… Аллергии, поносы, нарывы… Короче, положено их усиленно охранять, не то, неровен час, британские диверсанты выкрадут баррель-другой, да насыплют иневийцам в водопровод. Охрана круглосуточная, по ночам — с собаками. С собаками. Тох-тох-тох-тох-тох, — почему-то подумал я. И радостно заржал, поскольку родилась во мне идея, вторая за всю иневийскую командировку. Первая осенила меня, когда я изучал пучок всевозможных коммуникационных линий микрорайона.


— Что с вами, Ричард? У меня под носом непорядок, или я обмолвилась чем? — графиня вынула платок и спешно стала протирать ноздри и пучки реденьких волос под ними.


— Нет, нет, сударыня Олга, это я от невоспитанности и хорошего настроения; с носом у вас все в порядке, это я всегда оказываюсь глупее в делах, чем бы мне того хотелось.


— И мне. Ну, так поделитесь, повеселите старуху.


— Рано. Просто мне удачная мысль в голову пришла, и сразу же после завтрака я побегу проверять, насколько она удачна.


— Великолепно. И если она удачна?..


— Если удачна, этой ночью буду сдавать выполненную работу вашим представителям, с подписанием соответствующих документов. Если неудачна — буду искать и думать дальше. У меня вопрос.


— Задавайте.


— Откуда вы знаете про фирму «Северо-восточный комбинат»?


— Соседи. Кроме того, у меня там сохранился трехпроцентный пай, ибо покойный муж мой был ее сооснователем и совладельцем.


— Вы хотите сказать — акции?


— Мне все равно, как оно называется, доля, акции, лишь бы это деньги приносило.


— Так вот почему перестройка ваших с ними коммуникаций проводилась по единому плану… Это невероятно хорошо для безбедного бытия, Олга, три процента в таком гиганте! Но. Мне абсолютно нет нужды считать чужие деньги в чужих кошельках, а вот весомую пользу извлечь из этого факта я собираюсь.


— Извлекайте, я-то при чем?


— При том, Олга, что без вашей протекции мне не нагнуть будет наших соседей через дорогу, не склонить к сотрудничеству с нами ночную охрану этого всенародно-хозяйственного заведения.


— Ричард, вы постарайтесь свои мысли излагать яснее, все-таки применяясь к моему преклонному возрасту. Что вы хотите, чтобы я сделала?


— Пусть им, системе охраны, дадут распоряжение о сотрудничестве со мною, хотя бы на грядущую ночь. А само сотрудничество будет заключаться в следующем: днем я хочу осмотреть охраняемый ими объект, а на ночь оснастить меня и их представителей двусторонней связью, по типу рации, либо мобильных телефонов. На эту ночь. Все.


— Реджинальд, ты понял, что от нас хочет молодой детектив?


— Да, мэм. Не думаю, чтобы на этом отрезке пути возникли проблемы. Мой племянник там работает, кстати говоря.


— Да ты что? Кем же?


— Начальником охраны. Вы же сами его рекомендовали, мэм.


— Вот как? Я и забыла. Вас это устраивает, Ричард? Реджинальд решит все ваши запросы.


— Спасибо! Иневия — не просто город, а мегаполис чудес. Все тут родственники друг другу, солнце светит и днем, и ненастной ночью, а местные улыбки шириной в локоть. Волшебство, а не Иневия. Тогда я уже позавтракал и — пора. Ред?


— Если графиня не против…


— Я не против, ступайте оба. Мара, Мария! Где пульт, где звук? Сейчас начнется, там уже титры пошли… Скорее, скорее, Мара!.. Реджинальд, позовите Мару, пусть пошевелится!


— Да, мэм.


Через улицу мы с Редом перебрались за считанные секунды, пешком; и там, на интересующем меня объекте, также никаких проблем не возникло, все необходимое свершили в мгновение ока: один час служебных согласований и два часа беглого внутреннего осмотра. И час на небольшие интервью с начальником охраны, со старшим смены и с двумя сторожами. Сторожевых собак пришлось проигнорировать с допросами, но я угадал, есть они там на службе: две немецкие овчарки-девочки.


— Слушай, Ред, а почему ты ее называешь «мэм»? — Реджинальд смущенно поскреб тугую седину на темени.


— Да, понимаешь, нравится ей иногда изображать плантаторшу из Миссисипи, насмотрелась фильмов в молодости… А мне не жалко, я же на работе.


— А-а, понятно. Тогда последний штрих и отдыхаем, берем перерыв до вечера. Я возвращаюсь туда, к вам домой, а ты подожди здесь. Я тебе звоню на трубку, и мы проверяем качество связи — берет, или не берет? Ты прямо с трубкой возле уха пройдешь по маршруту, мы с тобой… вернее, лучше если ты будешь говорить с небольшими паузами: «проверка связи, проверка связи», а я подтверждать. Врубился?


— По всему маршруту идти? По всем боксам?


— Нет, нет, нет! Только по наружному периметру: ноги собьешь — весь маршрут обходить. Только по наружному периметру. И разбегаемся на заслуженный отдых, до двадцати двух тридцати пополудни. Ок?


— Чего? А… да, о'кей. А в пол одиннадцатого что будет?..


— Собираемся у вас, в вашей резиденции.


Реджинальд весь сегодняшний день бок о бок со мною бегал, подустал, но держится молодцом, к тому же и видит, что градус моего настроения резко вверх попер.


— Рик, ты еще раз повтори, плиз, кого пригласить, точный список?


— Через четверть часа по трубке я тебе его продиктую, а пока сам в уме уточню. Я побежал, Ред, ибо жрать хочу, сил никаких нет…




— …все. Все, Реджинальд, порядок. Полный порядок. Передай племяшу, что я буду хлопотать перед графиней о премии для него и для дежурной смены. За помощь и содействие. Да… Как и договаривались… Угу… Записывай: графиня с Марией, ты и я, адвокат, ваш архитектор… И наш представитель, разумеется. Специально не будем нотариуса звать? Что?.. Чтобы акт составлять — хватит вашего и нашего адвокатов? Тогда мой список — весь. Племянник твой пусть там будет, на своем рабочем месте. Дело раскрыто, я побежал. Один хочу пообедать, заодно и заключительную речь обдумаю. Чао.


Собралась вся это компания в курительной комнате, в которой никто из присутствующих не курил, после чего я толкнул, как водится в телевизионных детективах, разоблачительную, все объясняющую речугу, после чего мы провели ходовые испытания призрака, после чего я попытался было подписать акт о безоговорочной капитуляции вышеупомянутого призрака, — однако, номер не вышел: мою победу признали, всем налили шампанского в знак этой победы, но материальное чествование отложили на завтра-послезавтра. Впрочем, домашний архитектор поклялся, что «уж эту проблему и за фук не считает: полчаса работы двум парням, одному каменщику и одному сварщику». Очень хорошо, до послезавтра я подожду…


А дело-то было в простом: в результате ремонтов и редчайшего стечения «строительных» обстоятельств, в коридоре особняка образовалось нечто вроде «Дионисиева уха», но не простого, а… как бы вибрационного, то есть, не всякий звук по нему передавался, лишь тот, который резонировал со стенами, полами, канализационными трубами, чугунными балками… Поэтому-то слабослышащая дуэнья нашей графини, Мария, чуяла «призрака» по вибрациям, оттого-то и мы слышали шаги охранников, а иногда собачьи топоточки, но никогда — голоса и иные звуки-не-стуки. Ровно в полночь я позвонил охраннику и взялся им руководить по телефону: «стой, иди, назад, вперед, псинку на поводок, опять один, теперь снова вдвоем…». Охранник там зарабатывает в поте лица обещанную премию, а мы все, графиня, я и остальные, затаив дыхание, слушаем как призрак бегает и ходит по нашему коридору, бух-бух и ток-ток-ток — и все это строго по моим приказам!


Минут пятнадцать, не меньше, я дрессировал охранника телефонными командами, прежде чем получил «добро» от окружающих, отпустил призрака на волю и отключил трубку.


После этого почти все с минуту смотрели на меня молча, и в этом молчании чувствовалось разочарование с гомеопатической примесью восхищения: «неужели все так просто? А почему же тогда раньше…» Все вдруг просто, когда уже понятно.


— Про звуковую перемычку я уже понял, про двух ребят с кувалдами тоже, я же согласился ждать до послезавтра. И проблема, теперь уже бывшая — она да, не спорю, проще не бывает. И все же, спрошу:


а) Решена проблема? Сударыня Олга? Решена? Да? Отлично.


б) Решил ее — в основном я? Спасибо, вы очень добры ко мне.


в) Госпожа Бунаго, вам понравились мои умственные способности? Как это — какие? Продемонстрированные и приведшие к последствиям? Я рад, что теперь вы о них нового мнения.


г) Последствия наступили? Я говорю: завтра ночью, после контрольных испытаний, мы подписываем акт? К дальнейшей оплате комплекса предоставленных услуг? Очхор, графиня. Будем ждать.


Ну, господа, тогда и мне полбокальчика плесните. Я себе разрешаю. Хотя мне бы лучше пивка… Тост? Ладно.


— Гм… Тридцать лет назад одна хорошая музыкальная группа, по имени The Rolling Stones, записала великолепный альбом «Aftermath». Вот я и предлагаю выпить за «Aftermath».




Опубликовано: 05 сентября 2010, 12:47     Распечатать
Страница 1 из 7 | Следующая страница
 

 
электронные книги
РЕКЛАМА
онлайн книги
электронные учебники мобильные книги
электронные книги
Полезное
новинки книг
онлайн книги { электронные учебники
мобильные книги
Посетители
электронные книги
интернет библиотека

литература
читать онлайн
 

Главная   |   Регистрация   |   Мобильная версия сайта   |   Боевик   |   Детектив   |   Драма   |   Любовный роман   |   Интернет   |   История   |   Классика   |   Компьютер   |   Лирика   |   Медицина   |   Фантастика   |   Приключения   |   Проза  |   Сказка/Детское   |   Триллер   |   Наука и Образование   |   Экономика   |   Эротика   |   Юмор