File engine/modules/ed-shortbar/bar.php not found.
Библиотека книг онлайн
  Добавить в Избранное   Сделать Стартовой  
книги
 
  Search  
электронная библиотека
онлайн библиотека
Главная     |     Регистрация     |     Мобильная версия сайта     |     Обратная связь     |     Карта сайта    |     RSS 2.0
библиотека
     
» Александр Торопцев Двенадцать подвигов России

 

Александр Торопцев Двенадцать подвигов России


Четвёртый подвиг России

РУССКАЯ ИКОНОПИСЬ



ПРОЗРЕНИЕ


О XIX веке мы ещё поговорим. Мудрые люди жили в тот век в Российской империи. Мудрейшие из них обратили внимание на почти всеми забытые шедевры русских мастеров-иконописцев XII–XVI веков. В 1849 году в Санкт-Петербурге вышла книга И. П. Сахарова «Исследования о русском иконописании». В 1856 году там же вышла работа Д. А. Ровинского «История русских школ иконописания». В 1866 году в Москве вышла работа Ф. И. Буслаева «Общие понятия о русской иконописи» («Сборник общества древнерусского искусства»). В этих трудах авторы не исследовали художественные стороны древнерусской иконописи, но уже Буслаев, например, определил место русского иконописания в мировой живописи: «Искусство русское, самими недостатками к развитию удержанное в пределах религиозного стиля, до позднейшего времени во всей чистоте, без всяких посторонних примесей, осталось искусством церковным. Со всею осязательностью внешней формы в нем отразилась твердая самостоятельность и своеобразность русской народности, во всем ее несокрушимом могуществе, воспитанном многими веками коснения и застоя. В ее непоколебимой верности однажды принятым принципам, в ее первобытной простоте и суровости нравов» («Сборник общества древнерусского искусства», М., 1866, стр. 24). Запомним, что эти мысли были написаны задолго до того, когда восторженным взглядам знатоков и специалистов откроется «Троица» Андрея Рублева, перевернувшая представление многих русских не только об искусстве иконописи, но и о себе самих, русских.


Как бы то ни было, а трое вышеперечисленных авторов заявили во всеуслышание о высокой проблеме, проблеме древнего русского иконописания.


Во второй половине 1872 года мудрейший русский писатель, знаток русской «человечкиной души» Н. С. Лесков пишет рассказ «Запечатленный ангел», вышедший в «Русском вестнике» в январском номере 1873 года. И проблема вдруг высветилась изнутри, из глубин русской доброй души — самой первой, преданной и верной «заказчицей» русского чуда, русской иконы. И проблему, а точнее говоря, незаслуженно забытое искусство древних изографов, увидели все: от тихого простолюдина, вдохновенно молящегося пред дивными образами, до крупных художников и искусствоведов. «Рассказ Лескова… оказал несомненно влияние на начавшееся в России в конце XIX — начале XX веков действительно научное изучение русской иконописи как одного из важных явлений истории искусства, а не только памятника религиозной мысли» (И. З. Серман. Примечания к тому четвертому собрания сочинений в одиннадцати томах Н. С. Лескова, стр. 543).


Не в этой работе заниматься литературоведческим и человековедческим анализом «Запечатленного ангела», но не процитировать некоторые абзацы я просто не могу. Лесков, великий Лесков, «кудесник слова», того стоит.


«Лука Кирилов страстно любил иконописную святыню, и были у него, милостивые государи, иконы все самые причудные, письма самого искусного, древнего, либо настоящего греческого, либо первых новгородских или строгановских изографов. Икона против иконы лучше сияли не столько окладами, как остротою и плавностью предивного художества. Такой возвышенности я уже после нигде не видел!


И что были за во имя разные и Деисусы, и нерукотворенный Спас с омоченными власы, и преподобные, и мученики, и апостолы, и всего дивнее многоличные иконы с деяниями, каковые, например: Индикт, праздники, Страшный суд, Святцы, Соборы, Отечество, Шестоднев, Целебник, Седмица с предстоящими; Троица с Авраамлиим поклонением у дуба Мамврийского, и, одним словом, всего этого благолепия не изрещи, и таких икон нынче уже нигде не напишут, ни в Москве, ни в Петербурге, ни в Павлихове; а о Греции и говорить нечего, так как там эта наука давно затеряна. Любили мы все эту свою святыню страстною любовью, и сообща пред нею святой елей теплили, и на артельный счет лошадь содержали и особую повозку, на которой везли это божие благословение в двух больших коробьях всюду, куда сами шли. Особенно же были при нас две иконы, одна с греческих переводов старых московских царских мастеров; пресвятая владычица в саду молится, а пред ней все древеса кипарисы и олинфы до земли преклоняются, а другая ангел-хранитель, Строганова дела. Изрещи нельзя, что это было за искусство в сих обеих святынях! Глядешь на владычицу, как пред ее чистотою бездушные древеса преклонились, сердце тает и трепещет; глянешь на ангела… радость! Сей ангел воистину был что-то неописуемое. Лик у него, как сейчас вижу, самый светлобожественный и этакий скоропомощный; взор умилен; ушки с тороцами, в знак повсеместного отовсюду слышания; одеянье горит, рясны златыми преиспещрено; доспех периат, рамена препоясаны; на персях младенческий лик Эмануилев; в правой руке крест, в левой огнепалящий меч. Дивно! Дивно!.. Власы на головке кудреваты и русы, с ушей появились и проведены волосок к волоску иголочкой. Крылья же пространны и белы как снег, а испод лазурь светлая, перо к перу, и в каждой бородке пера усик к усику. Глянешь на эти крылья, и где твой весь страх денется: молишься „осени“, и сейчас весь стишаешь, и в душе станет мир. Вот это была икона! И были-с эти два образа для нас все равно что для жидов их святая святых, чудным Веселиила художеством изукрашенная. Все те иконы, о которых я вперед сказал, мы в особой коробье на коне возили, а эти две даже и на воз не поставляли, а носили: владычицу завсегда при себе Луки Кирилова хозяйка Ми-хайлица, а ангелово изображение сам Лука на своей груди сохранял. Был у него такой для сей иконы сделан парчевой кошель на темной пестряди и с пуговицей, а на передней стороне алый крест из настоящего штофу, а вверху пришит толстый зеленый шелковый шнур, чтобы вокруг шеи обвесть. И так икона в сем содержании у Луки на груди всюду, куда мы шли, вперед нас предходила, точно сам ангел нам предшествовал. Идем, бывало, с места на место, на новую работу степями, Лука Кирилов впереди всех нарезным саж-нем вместо палочки помахивает, за ним на возу Ми-хайлица с богородичною иконой, а за ними мы все артелью выступаем, а тут в поле травы, цветы по лугам, инде стада пасутся, и свирец на свирели играет… то есть просто сердцу и уму восхищение!..» (Н. С. Лесков. Собрание сочинений в одиннадцати томах. Том четвертый. М., 1957, стр. 323–324).


«…Светскому художнику… и в переводе самого рисунка не потрафить. Потому что они изучены представлять то, что в теле земного, животолюбивого человека содержится, а в священной русской иконописи изображается тип лица небожительный, насчет коего материальный человек даже истового изображения иметь не может» (там же, 348).


«Англичанин с удовольствием все эти мои доклады выслушал и улыбнулся, а потом отвечает:


— Довольно дивные, — говорит, — вы люди, и как послушаешь вас, так даже приятно делается, как вы это всё, что до вашей части касается, хорошо знаете и даже искусства можете постигать.


— Отчего же, — говорю, — сударь, искусства не постигать: это дело художественно божественное, и у нас есть таковые любители из самых простых мужичков, что не только все школы, в чем, например, одна от другой отличаются в письмах: устюжские или новгородские, московские или вологодские, сибирские либо строгановские, а даже в одной и той же школе известных старых мастеров русских рукомесло одно от другого без ошибок отличают» (там же, 349).


«Англичанин … тихо молвит, что у них будто в Англии всякая картинка из рода в род сохраняется и тем сама явствует, кто от какого родословия происходит.


— Ну а у нас, — говорю, — верно, другое образование, и с предковскими преданиями связь рассыпана, дабы все казалось обновленнее, как будто и весь род русский только вчера наседка под крапивой вывела.


— А если таковая, — говорит, — ваша образованная невежественность, так отчего же, в которых любовь к родному сохранилась, не позаботитесь поддержать своего природного художества?


— Некем, — отвечаю, — нам его, милостивый государь, поддерживать, потому что в новых школах художества повсеместное растление чувства развито и суете ум повинуется. Высокого вдохновения тип утрачен, а все с земного вземлется и земною страстию дышит. Наши новейшие художники начали с того, что архистратига Михаила с князя Потемкина Таврического стали изображать… Чего ещё от таких людей ожидать?..» (там же, стр. 350).


Из процитированных отрывков любой человек может понять и суть проблемы, и весьма доходчивый, живой метод подачи сложного историологического материала, и душевную боль Лескова, чувствующего и знающего русского человека и его беды как никакой другой русский писатель. Не зря же специалисты считают, что этот рассказ Лескова оказал заметное влияние на начавшееся в России в конце XIX века научное изучение иконописного искусства.


В коротком очерке нет возможности рассказать даже о самых знаковых вехах этого мощного явления в русской истории, в мировой истории живописи в целом. Поэтому я ограничусь лишь яркими эпизодами этого движения духа, движения русской души.



ДРЕВНЕРУССКОЕ ГОСУДАРСТВО XI–XIII ВЕКОВ


Киевская Русь занимала огромную территорию, включавшую на севере Новгородскую землю, на северо-востоке, на Волге, — Ярославскую, на северо-западе — Полоцкую, на юге — степные и лесостепные области. Как уже было сказано, единое государство, Киевская Русь, просуществовало только до 1054 года, когда умер Ярослав Мудрый. Нетрудно посчитать, что христианство к этому времени существовало на Руси чуть более полувека. Срок очень небольшой для того, чтобы скрепить единым духом, единой верой столь огромные территории, столь сложные в социальном, политическом и историческом смыслах земли. Но это произошло! И объяснить это чудо можно только так: восточноевропейскому люду пришлась по душе вера православная. Он принял ее, он оставался верен ей в самые трудные времена распри, во времена данной зависимости от Орды. И одним из проявлений преданности русского народа православной церкви является его отношение к иконе.


Русская иконопись берёт своё начало из византийской иконописи. Более того, последняя стала для русских мастеров эталоном. Но, получив в качестве образца, шедевры византийской иконописной культуры, русские мастера, не отходя от основных заповедей, основных направляющих линий своих учителей, творили не византийскую икону на Руси, а свою, русскую икону, которая в первые века знакомила верующих с основами христианской догматики и являла им образцы глубокой религиозной морали, христианской, а в более поздние столетия помогала русским людям справиться с бедами, достойно оценить достижения и победы.


К сожалению, нашествие Орды смело великим ураганом все, что было создано прекрасного русскими людьми в южных областях Киевской Руси. Поэтому судить о мастерстве живописцев XI — первой половины XIII веков можно только по иконам Новгорода и некоторых северных городов, куда не дотянулась рука пришельцев из Дикой степи.


До наших дней дошли, например, иконы собора Святой Софии в Новгороде. Они поражают монументальностью, большими размерами (174x122, 236x147 см). Здесь, на русском Севере в отличие от храмов Киева не сразу стали украшать Софийский собор фресками и мозаикой, поэтому иконы, являясь единственными в храме, несли очень важную смысловую нагрузку. Из Византии на Русь приезжали крупнейшие художники, они возносили искусство иконописи на высокий уровень, но этот уровень не пугал, а радовал русских мастеров, быстро перенимавших у своих учителей секреты мастерства, православного учения и столь же быстро выходивших на свои творческие пути, поражая учителей и радуя их.


Во второй половине XI века началась многовековая распря русских князей. Помимо всего прочего, она сыграла роль строгого проверяющего: как поведет себя русский человек, вынужденный в той или иной степени участвовать в постоянных междоусобных войнах, по отношению к православной вере, к идеалам православной веры? Да, это была проверка на прочность. Вспомним, как быстро русский народ забыл языческого Перуна, которого, кстати, привез в Киев тот же Владимир Красное Солнышко, который чуть позже крестил Русь по православному обряду. Забыли Перуна, забудут Иисуса Христа? Нет, не забыли. Распря шла напряженная. Много энергии и сил отнимала она у князей, бояр, воев, дружинников, простолюдинов. Некогда единое, сильное государство распадалось на удельные княжества. Повторюсь, не прошло и ста лет с момента крещения Руси. Всего сто лет! Земля русская, распадавшаяся на многочисленные небольшие княжества-государства, оставалась тем не менее единой духом, единой верой. Верой православной. Каждый удельный князь основывал новые города, в городах строил храмы, украшал их иконами. Русские иконописцы продолжали учиться у заезжих греческих мастеров, привозивших с собой величайшие произведения мировой живописи, которые становились эталонами для местных иконописцев. Из знаменитого Влахернского монастыря в Константинополе в Киев привезли икону Богородицы, ставшую главной в каменной Успенской церкви Киево-Печерского монастыря, освященной в 1089 году. Приблизительно в 1132 году в Киев привезли ещё две иконы Богородицы. Одну из них поместили в Вышгороде, неподалеку от столицы, в княжеском дворце. Позже Андрей Боголюбский перевезёт её в город Владимир, и она получит название «Владимирской». Для другой иконы под названием «Пирогощая» в Киеве построят специальную церковь. Эта икона, к сожалению, не сохранилась. Этот список можно продолжать долго.


Во второй половине XI века жил в Киево-Печерском монастыре монах Алипий (Алимпий). Он исполнил несколько мозаик в Успенском соборе монастыря и несколько икон, которые не дошли до наших дней. Умер мастер в 1114 году. В житии, составленном Поликарпом, говорилось следующее. Алимпий, помимо таланта, обладал прилежанием и трудолюбием. Деньги, получаемые им за работу, он делил на три части: на одну часть покупал материалы для работы, другую часть отдавал бедным, а третью — монастырю. Работал Алимпий, «не даяша себе покоя день и нощь». И таких иконописцев, подвижников, становилось на Руси все больше.


Человеку, не знакомому с православным канонами, с историей и особенностями православной иконописи, достаточно взглянуть на русские иконы XII–XIII веков, чтобы понять одну житейскую истину, которую они несли в русский народ: иконы успокаивали мечущиеся в огне междоусобицы души русских людей и, успокаивая их, они, иконы и их творцы, исподволь призывали русский люд замириться, укротить воинственный дух свой.


Не получилось. Распря оказалась сильнее. Потому что распря та русская была частью мировой распри XI–XV веков. Это было глобальное явление земношарного масштаба, а значит, земношарных же причин. Выйти из нее не дано было ни одному крупному народу в те сложные века.


В первые десятилетия после нашествия на Русь татаро-монголов русская иконопись, а значит, и русские иконописцы сыграли роль воистину великую и, на мой взгляд, недооцененную историками.


Мы уже говорили, что в первые полвека после нашествия Батыя на Руси не было построено ни одной каменной церкви. Но деревянные-то строились. А деревянный храм фреской или мозаикой не украсишь. Только иконой. Уже этот факт говорит о том, какую важную задачу выполняли иконописцы в те сложные для русского народа времена. И они выполняли эту задачу на высочайшем художественном уровне — ну, это уже само собой разумеющееся и, главное, исходя из совсем другой социально-политической ситуации. Я не люблю словосочетание «татаро-монгольское иго». На мой взгляд, оно не отвечает тем взаимоотношениям, которые сложились между Русью и Золотой Ордой. Мне кажется, что эти взаимоотношения лучше характеризовать выражением «данная зависимость». Русские разрозненные княжества оказались в жесткой данной зависимости от Орды. Чем сильнее была Золотая Орда, тем труднее было русским княжествам справляться с этой самой данью. Ордынские ханы изымали все излишки, все то, что русский народ мог потратить на строительство каменных храмов, на дорогостоящее их украшение. Но такие люди, как Алипий (Алимпий) на Руси не перевелись. И не могли перевестись. Они, живя впроголодь, питаясь лишь святым духом, строили-таки деревянные храмы и украшали их прекрасными творениями иконописного искусства. И в иконах того периода чуется сила духа народного, непреклонность, несокрушимая мощь, уверенность в том, что Русь жива, что время освобождения от данной зависимости от Золотой Орды придет.


Если кому-то покажется, что автор данных строк кривит душой, то ему легко будет убедиться в своей неправоте: для этого нужно купить альбом русской иконописи XI–XV веков и внимательно посмотреть шедевры XIII–XIV веков. Разве хоть из одной иконы той поры исходит страх? А может быть, неверие? А может быть, подобострастие? Нет этого и в помине! А ведь храм, пусть и деревянный, украшенный такими иконами, играл роль идеологическую. Здесь собирались люди русские, здесь молились они, здесь они чувствовали себя единым народом, не сломленным. Используя терминологию двадцатого века, можно сказать (да простят меня люди верующие!) и так: храмы те деревянные, да священнослужители, да иконописцы играли роль замполитов. Очень тонких и мудрых замполитов. В XIII веке — и это очень важно! — более активно формируются особенности русской иконописи. Мы есть народ. Нам очень сложно жить, отдавая в виде дани излишки своего труда. Нам очень сложно сохранять в такой ситуации одно из главных своих богатств: духовное качество, русский дух. Но мы его сохраняем. Мы не забыли русский язык, мы сочиняем былины, песни, мы пишем иконы — русские иконы, мы формируем свое направление в мировой живописи. Это — народ! Это — сильный народ.



ЖЕСТ МАКАРИЯ ЕГИПЕТСКОГО


Великие завоевания ордынцев в XIII веке застали многие народы мира в момент расцвета градостроительства, архитектуры, живописи, скульптуры, поэзии, философии… Страшный удар нанёс мировой культуре степной ураган, всесокрушающими волнами прокатившийся по Евразии.


Конечно же, в том могучем урагане был и живительный смысл. В некоторых странах ордынцы, если так можно сказать, взрыхлили почву, омолодили стареющие нации, влили в них свежую степную кровь. Об этом с гордостью говорят сами ордынцы. Вы, мол, погрязли во внутренних дрязгах, в распре, а мы помогли вам излечить болезнь хирургическим путем. Очень «добрые» врачи сокрушили великолепие таких городов, как Киев, Владимир, Паган в Индокитае, Хорезм в Средней Азии и так далее. Да, Киевская Русь, например, нуждалась в мудром врачевателе, но только не в степном волке, быстро дичающем от победы к победе.


Если подсчитать все разрушенное и уничтоженное ордынцами на территории только Древнего русского государства в первые десятилетия после нашествия Батыя, то можно представить, какой ущерб нанесли они всей мировой цивилизации. После таких опустошительных погромов многие народы часто напрочь забывали о творениях предков, рвалась преемственность поколений, погибали великолепные сады мировой цивилизации, целые народы.


Знаменитый византийский художник Феофан родился в тридцатые годы XIV столетия, когда мало кто из иностранцев, возвращавшихся из Восточной Европы в Византию, мог предположить, что Древнерусское государство способно восстановить былую мощь, былое великолепие, сохранить все прекрасное, что содеяли русские люди в IX–XIII веках. Заезжие купцы и редкие гости думали о том, как бы получить от поверженного народа побольше прибыли, и редко кто из них обращал внимание на беды и печали русских людей.


Однако к середине XIV века положение на Руси стало медленно меняться. А уже в начале второй половины этого столетия появились во многих княжествах новые города, окруженные крепостными стенами, монастыри, каменные храмы, сохранившие архитектурные традиции прошлых столетий. И этот факт не мог не обратить на себя внимание мудрых людей. Русь возрождалась! Казалось, у русских людей, бояр да князей не было ни физических, ни моральных, ни материальных ресурсов для строительства храмов, основания городов. Но они строили храмы, они основывали города! Как это удавалось данникам Золотой Орды? Что это были за упрямцы, тяготеющие к прекрасному, к духовному единению русского народа, единению, выражаемому повсеместным возведением православных храмов?!


В середине 70-х годов Феофан понял что ему придется покинуть родину, Византию, Константинополь.


Родина! Совсем недавно роскошная Византийская держава покатилась во второй половине XIV века к пропасти, к гибели. Гнетущая атмосфера упадка чувствовалась во всех сферах жизни, особенно в искусстве. Феофан с каждым годом все острее чувствовал давление столпов церкви, мешавших ему работать. Очень трудно творить любое произведение, когда за спиной стоит «начальник» и указывает, как и что делать.


Многие художники, мыслители, мастера-строители покидали Византию и уезжали на Апеннинский полуостров. Там расцветало во всей красе искусство. Там жизнь бурлила. Еще в 1240 году во Флоренции родился Джованни Чимабуэ, с которого берет начало могучее движение творческого духа, получившее название Ренессанс или Возрождение. Учеником Чимабуэ был великий художник Джотто (1266–1321). Его великим современником был поэт-гуманист Данте (1265–1321). В XIV веке работал Петрарка. Многие византийские художники и ученые, перебравшись на родину Джотто, Данте, Петрарки, приняли идеи гуманистов и реализовались в их творческом пространстве. Здесь византийского художника и «философа зело хитрого», как назовёт Феофана чуть позже знаменитый русский писатель Епифаний Премудрый, оценили бы по достоинству, здесь его талант расцвел бы пышным цветом.


Но Феофан не поехал в Италию. Он отправился в страну Русь. Почему он сделал это?


Потому что Феофана манило другое Возрождение — русское. От купцов и служителей православной церкви, прибывавших из Восточной Европы в Константинополь, он мог узнать о том, что в Новгороде в 1292 году была построена первая после долгого перерыва каменная церковь. Мудрый человек мог понять, что русский народ, данник ордынский, преодолел тяжелейший период, вызванный опустошительными походами ордынцев, и стал возводить на истерзанной земле храмы, основывать монастыри, строить прекрасные города.


Феофан приехал в Восточную Европу в тот момент, когда до Куликовской битвы оставалось несколько лет. Такие крупные, эпохальные события не происходят сами по себе, вдруг. Они являются логическим завершением целой цепочки событий. Феофан, мудрый человек, еще в Византии, по рассказам очевидцев, наверняка почувствовал, какое напряженное время переживают русские люди, сильные люди, удивительные люди! В религиозном отношении Русь была зависима от Византии. В экономическом и политическом отношении — от Золотой Орды. Территория русских княжеств была крепко сжата с юго-востока и северо-запада жесткими тисками ордынских ханов, литовско-польских королей и скандинавских конунгов. На Руси не прекращалась распря. Казалось бы, какие храмы, монастыри, города — выжить бы! Но — нет. Русские выжили, и теперь они устремились к высотам духа. Разве это не могло взволновать великого художника, мечтающего о свободном полете мысли в напряженной, напряжённейшей «атмосфере»?


Он прибыл в Новгород в конце 70-х годов XIV столетия. В эти годы здесь, на улице Ильиной, была построена церковь Спасо Преображения на средства знатного боярина и местных жителей. Они заказали византийскому художнику убранство храма. Феофан принял предложение и работал в церкви на Ильиной улице с величайшим вдохновением.


Многофигурная, динамичная композиция фресок и отдельные фигуры очень точно передавали мятежный дух времени, напряжение момента. Но мастер кисти и «философ зело хитрый» уже в 1378 году заметил и передал в сложном произведении нечто большее: самую суть предстоящих схваток русских с ордынцами.


Иностранец понял, что борьба с ордынцами только начинается, что будет она долгой и окончательный успех в ней достигнет лишь тот, у кого хватит терпения побеждать и проигрывать, проигрывать и побеждать, терять родных и близких и не отчаиваться, а копить силы, объединяться и драться за свободу, драться.


Со стен храма смотрят на людей Иисус Христос и Серафим, Ной, Иов и Мельхиседек, святые и отшельники. Все они суровы и строги, но в той суровости и строгости нет даже намека на обвинение, угрозу, старческую тягу к поучению, нравоучению. Все персонажи собраны Феофаном в церкви на Ильиной улице с другой целью, объемной и глубинной.


Об этом убедительнее всего говорит с фресок церкви фигура Макария Египетского.


Великий святой в поисках высших истин бытия шестьдесят лет прожил аскетом в пустыне. Это редкий случай в истории мирового отшельничества. Такие люди вызывают глубокое почтение и уважение даже среди недругов. К слову великих отшельников нельзя не прислушаться. Они много познали наедине с собой, наедине с богом.


Феофан «пригласил» Макария Египетского в церковь на Ильиной улице не баловства ради.


Старец, высокий, сильный, с почерневшим от пустынного жара ликом, с густой седой шапкой волос, ниспадающих к покатым плечам, к длинной бороде, к груди, стоит, повернув черные не воинственные, но крепкие ладони навстречу вошедшему в храм прихожанину. Этот молчаливый жест используют лишь люди, абсолютно уверенные в своей миролюбной силе. Так порою действуют авторитетные либо наделенные безграничной властью повелители, поднимаясь над толпой. «Люди, успокойтесь!» — вещает этот молчаливый жест. И люди успокаиваются, злость слетает с их душ.


Старец Макарий говорил другое своим жестом, воистину мудрое. Люди, вы обязательно достигнете цели. Но путь к ней будет сложен. Учитесь терпеть. Драться и терпеть. Терпеть и драться. За свободу. Она того стоит. И было в жесте Макария Египетского ещё одно, мудрое, очень нужное русским людям: «Перестаньте драться друг с другом! Так будет лучше!»


Через два года после того, как Феофан расписал церковь Святопреображения, русские одержали победу на поле Куликовом. И многим могло показаться, что жест старца Макария уже не отражает реалии времени. Борьба и терпение? Нет — великая победа! Так могли думать русские люди.


Победа была воистину великой, продолжал изрекать молчаливый старец своим жестом, но борьба вся ещё впереди, ещё придется потерпеть. Долго придётся терпеть.



ФЕОФАН И НОВГОРОДСКАЯ ШКОЛА ИКОНОПИСИ


Творить в Новгороде Феофану было вдвойне хорошо, приятно и полезно. Он сам здесь раскрепостился, поражая местных мастеров и знатоков силой мысли, вдохновенным полетом воображения, виртуозно смелой техникой письма, передававшей во фресках и иконах волнение мятежной души художника, динамичное напряжение и тревогу, не всеми понятую. И местные мастера, глядя на его работу, раскрепощались, устремлялись к поиску собственных идеалов, а также средств и способов передачи «реальных страстей» в столь ирреальном искусстве росписи церквей, искусстве, воистину божественном.


Местные мастера и заезжий грек обогащали друг друга, радовались этому, и человеку, не знавшему душевные порывы Феофана, могло показаться, что задержится он в Новгороде, в вечевой республике, надолго.


Великий грек расписал церковь Спаса Преображения. Под его мощным влиянием местные мастера исполнили роспись церквей Феодора Стратилата и Успения на Волотовом поле близ Новгорода. Эти работы долгое время приписывались самому Феофану. Так много в них было общего с росписью церкви Спаса Преображения.


Но виднейшие искусствоведы рассматривают росписи двух последних храмов «как свидетельство того влияния, которое Феофан оказал на новгородскую живопись, но отнюдь не как его собственные произведения. И в самом деле, независимо от чисто русских черт, автор первой должен быть признан значительно менее одаренным мастером, чем Феофан, а автор второй, по яркости своего темперамента не уступающий Феофану, по-видимому, не только многому у него научился, но и показал своим творчеством, где проходит разграничительная линия между феофановским влиянием и чисто новгородской живописной традицией». (Лев Любимов. Искусство Древней Руси. М., 1981, стр. 197).


Была и есть у русского народа, кроме всего прочего, одна отличительная черта, которую никак нельзя назвать очень уж благотворной для всех сфер жизни и для искусства особенно. Название этой черты народного характера — забывчивость. Мы еще не раз вспомним ее. Сейчас не о ней разговор. Сейчас важно сказать, что забывчивость всегда сопровождала русский народ вместе с другой чертой характера, с другим прекрасным качеством народным: абсолютной обучаемостью.


Существуют такие термины: абсолютный музыкальный слух, абсолютный литературный слух и так далее. Термина абсолютная обучаемость пока нет. Но это не страшно. Было бы само качество. А оно есть. И в личностном измерении, и в народном. Другое дело, как этим качеством пользуются разные народы, с какими целями? Вспомним, например, племена хуннов-гуннов, тюрков, татаро-монголов. Вспомним, с чего начинал тот же Чингисхан — с девяти преданных ему нукеров, которые в начале сложного похода Темуджина в большую историю могли сражаться только с саблей и пикой, а также прекрасно владели секретами и навыками рукопашного боя. Их соперники в борьбе за первенство в забайкальской степи в военном отношении ничем от них не отличались. Они не имели ни малейшего представления о тактике и стратегии современных им войн, о технологии долговременных походов (это — сложное дело!), о штурмах и осадах крепостей. Но они, как и все без исключения кочевники, дети диких степей, обладали абсолютной обучаемостью в военном деле. Абсолютной. Об этом качестве степняка, дитя природы, не думали греки времен Филиппа Македонского, который в течение всего одной своей жизни, да и то недолгой, сделал из бывших горных пастухов могучую армию, сокрушившую греческие города-полисы и империю Дария. Это качество упускали из вида римляне, затем жители Византии, а также Китая, Центральной Азии, Индостана… Они просто не верили, что какие-то варвары могут их победить, и платили за это неверие очень дорогой ценой.


Русские люди, обладая абсолютной обучаемостью, никогда не использовали это сильное качество во вред другим. Никогда. Тоже ведь — достижение духа, народного духа, русского духа.


Совсем не много лет провел Феофан в Новгороде. Но местные живописцы… нет, не переняли у него его манеру, его средства, его идеи — они впитали их в себя и творчески мгновенно освоили. Как художественные средства, как информацию для собственного творческого поиска. В этом — силища русского народа. Это качество не раз выручало его, помогало быстро справиться с плохой собственной памятью. Это качество поражало друзей, удивляло недругов (мы еще поговорим, например, о временах Петра Великого!), радовало всех, не равнодушных к красоте людей.


Это качество сыграло не последнюю роль в том, что новгородская школа живописи в XV веке пережила расцвет, творческий подъем, оставив множество шедевров мировой живописи, написанных в разных новгородских иконописных школах. В том столетии в Новгородской вечевой республике не было ни одного чужеземного мастера, хотя, конечно же, свой след оставили здесь самые выдающиеся из них и, несомненно, Феофан.


В этой книге не стоит проводить искусствоведческий анализ новгородских икон либо давать чисто писательскую эмоциональную оценку шедеврам древних мастеров. Читателю достаточно внимательно подумать, глядя на эти шедевры, и всё станет ясно. И станет ясно, сколько душевной и духовной энергии, сколько ума и таланта отдавали каждой иконе живописцы.



ПОЧЕМУ ФЕОФАН УЕХАЛ ИЗ НОВГОРОДА?


В этой книге не стоило бы много места уделять пусть и гениальному, сыгравшему важную роль в русском искусстве греческому живописцу. Если бы не один, совсем не праздный для данной работы вопрос: «Почему Феофан переехал из вечевого Новгорода в Москву, которая упорно проводила политику централизации власти, создания в Восточной Европе единого государства?» Казалось бы, великий мастер мог спокойно работать в Новгороде, устраивать, как сейчас сказали бы, выездные мастер-классы в Пскове, где уже в XII веке был возведен знаменитый Спасо-Преображенский собор Мирожского монастыря, где строились другие храмы, которые расписывались великолепными мастерами псковской школы живописи.


Кроме этого и в других русских княжествах существовали школы живописцев. Свободолюбивый мастер мог бы стать странствующим гением. Но почему же он не захотел странствовать, почему Феофан приехал в Москву?


А потому что Москва в конце XIV — начале XV веков не только превратилась в крупный экономический, политический и культурный центр, но и выиграла, как было сказано выше, долголетнее военное противостояние с Золотой Ордой. Да, приходится констатировать, что военные историки пока не назвали это противостояние, скажем, Сорокапятилетней войной (1367–1412). Но придёт время, и все думающие люди смирятся с этим термином и с выводом о том, что в этой полувековой войне победу, пусть и не за явным преимуществом, выиграла Москва. Выиграла. Ордынские ханы, хоть и вынудили Москву принять вновь условия данной зависимости с Ордой, но они не могли сделать дань настолько обременительной, чтобы лишить Русь избытков для строительства новых городов, крепостных укреплений, великолепных храмов, украшенных чудесными произведениями живописцев, в том числе и зарубежных.


Пусть эта мысль не покажется навязчивой, но я повторю ее еще раз: «Москва выиграла полувековую войну с Ордой». И только это событие (событие, а не факт!), только сила Москвы, только экономическая состоятельность, политическая стабильность и могучая сила духа, уверенность русских людей в своей силе в свою очередь порождали у мастеров Византии уверенность в том, что они в Москве будут надежно защищены, что никакой баскак не позволит себе увезти любого из мастеров, прибывающих на Русь, тем более из политически слабой Византии, в Степь, что за свою работу мастера получат хорошее вознаграждение, что во время работы никто не будет стоять у них над душой… Москва выиграла войну. И это почувствовали все в Европе, в Азии.


И уж, конечно же, это почувствовал ещё задолго до окончания Сорокапятилетней войны Феофан Грек. И почувствовал он, а может быть, и знал наверняка, что Москва-победительница обязательно будет строить храмы, монастыри, крепости и украшать их так, как никто и никогда ещё на Руси не украшал свои строения.


Ситуация слишком прозрачная, чтобы такой мудрый человек не понял, куда перемещается энергетический центр русской нации, русской государственности. Москва и в самом деле превращалась в город, в котором чудесным образом сочетались линии Афин времен Перикла и Рима I–II веков нашей эры.


Москва уже имела возможность оказывать материальную помощь Константинопольской церкви, в Москву приезжали мастера из Византии, Сербии, Болгарии, русских княжеств. Москвичи принимали их, давали им работу, причем абсолютно не боясь того, что чужеземные мастера сотворят в своих произведениях чужеземную Русь, что они переучат русских мастеров. Не переучили. Потому что невозможно переучить того, кто обладает абсолютной обучаемостью. Это качество бесконечно в микро- и макромирах одновременно. Обучаясь у кого-то, у десятков гениальных мастеров, такие люди прежде всего обучаются у себя самих, то есть постоянно будируют внутренние безграничные резервы и тем самым обучают самих себя. Этот процесс в творческом диполе учитель — ученик, когда миры того и другого, соприкасаясь, порождают некую творческую энергию, равно принадлежащую тому и другому, равно развивающую и того и другого, очень ярко можно проиллюстрировать на примере двух гениев мировой живописи: Феофана Грека и Андрея Рублёва.



ФЕОФАН ГРЕК И АНДРЕЙ РУБЛЁВ


Андрей Рублёв, живописец, иконописец. Родился в 1360/1370 годах. Является общепризнанным основателем московской школы живописи. В 1405 году вместе с Феофаном Греком и Прохором с Городца расписал Благовещенский собор в Московском Кремле, затем работал в Звенигороде, написал знаменитую «Троицу», исполнил фрески Успенского собора во Владимире вместе с Даниилом Чёрным и другими мастерами. Многие работы великого живописца не сохранились. Но, например, «Троица» Рублева волнует и будет волновать всех людей земного шара, кого душевная красота и сила освободившегося от оков человека не оставляет равнодушным. Величайшие шедевры мирового значения сотворили Андрей Рублев и Даниил Черный, резчик и ювелир Амвросий, а также другие мастера искусства и литературы в Троице-Сергиевой лавре. Умер Андрей Рублев в 1427 или в 1430 году, похоронен в Андрониковом монастыре.


Это — очень коротко сказано о гении. К сожалению, о жизни великого Андрея Рублёва доподлинно известно немногим более написанного выше. Обидно. Забываем. Но речь не о том.


Речь о московской школе живописи.


В Москву приехал Феофан. Во-первых, чужеземец — а на Руси к чужеземцам всегда относились с покорным уважением. Во-вторых, признанный и у себя на родине, и в Новгороде мастер живописи. Кому, как не ему, судьба уготовила место в истории в качестве основоположника московской школы живописи! Ему же заказывают исполнить роспись центральных фигур деисусного чина иконостаса Благовещенского собора в Москве. Это серьезная работа, фундаментальная.


Благовещенский собор был возведен в конце XIV, по другим данным, в начале XV века. Он являлся «первым и первенствующим из церквей Московского государя». Его пресвитер был духовник царской семьи. Уже один этот факт говорит о том, какое значение храм имел в истории Русского государства. А значит, роспись его просто обязана была стать своего рода путеводной звездой для иконописцев, с которых начнется московская школа живописи. И то ли знал об этом Феофан, то ли заказ такой получил, то ли быстро он обрусел за годы работы на Руси, но в центральных фигурах деисусного чина уже нет той языческой экспрессии, поразившей новгородцев, зато есть «величавая торжественность». А как же без нее москвичам, победившим в Сорокапятилетней войне с Ордой и почувствовавшим уже силушку свою и военную, и, главное, созидательную. Военной-то силе до величавой торжественности далековато будет. Там гордость, спесь. Здесь — радость творчества, радость человека, сотворившего чудо и готового творить рукотворные чудеса. Разница большая.


Некоторые специалисты предполагают, что перемена в творческом настроении произошла у Феофана «под воздействием московской живописной традиции», и в этом предположении нет ничего удивительного. Феофан, как и любой нормальный гений, обладал абсолютной обучаемостью. А значит, он учил, учась. Постоянно. Как и должно быть у гениев.


А уж народу московскому Феофан понравился. Не жалея времени, приходили москвичи в храм и любовались, как мастер работает.


Епифаний Премудрый, русский художник и писатель конца XIV — начала XV века, в письме «к другу своему Кириллу» писал о работе Феофана: «Когда же он все это рисовал и писал, никто не видел, чтобы он смотрел на образцы, как это делают наши иконописцы, которые, полные недоумения, все время нагибаются, глазами бегают туда и сюда, не столько работают красками, сколько принуждены постоянно глядеть на образец, но кажется, что другой кто-то пишет руками, когда Феофан создает образы, так как он не стоит спокойно, языком беседует с приходящими, умом же размышляет о постороннем и разумном; так он своими разумными чувственными глазами видит все разумное и доброе…» (Мастера искусства об искусстве. Т. IV. М. — Л., 1937, стр. 15).


Понравился он и русским живописцам. Они приняли его и как учителя, и как товарища, и как равного среди равных, у которых есть чему друг у друга учиться.


На земном шаре существует много стран, которые обладают замечательным качеством: они растворят в себе все чужеземное. «Земля — корень всех существ», — говорили древние китайцы в V веке до н. э., которые не раз испытывали на себе давление степняков, вторжения степняков на территорию Поднебесной, завоевания степняками Срединной империи, корень всего китайского, начало всего китайского. И всякий раз, когда случалась эта беда, побеждали не захватчики, но великая китайская земля, которая в течение нескольких десятков лет окитаивала пришельцев. Норманны вторглись в конце IX века на территорию северо-западной Франции, и в 911 году в Сент-Клер-сюр-Эпт между вождем норманнов Роллоном и французским королем Карлом Простоватым был заключен договор, согласно которому создается герцогство Нормандия в составе Франции. Конечно же, норманны мечтали построить на этой территории свое государство по обычаям скандинавских предков. Но не прошло и двадцати лет, как все они забыли родной язык, стали забывать культуру предков, обычаи. Грубо говоря, они офранцузились. Точно такая же метаморфоза с захватчиками очень часто происходила на территории Индостана, Индокитая и так далее. Точно так же любой чужестранец, каким бы сильным он ни был, оказавшись на территории Восточной Европы, быстро превращался в русского человека. Точно так же любой мастер, живописец, зодчий и так далее, работая на Руси, очень быстро впитывал в себя то корневое, стержневое, что делает любого русского человека русским человеком.


Конечно же, такие крупные личности, каким был Феофан, вносили весьма заметный вклад, заметное влияние в развитие русского искусства. Именно русского искусства, а не византийского искусства на Руси. Конечно же, Феофана Грека, как и Прохора с Городца, и Даниила Черного, и других великих зарубежных и русских мастеров тех лет можно, да и нужно, если уж говорить по справедливости, причислить во главе с Андреем Рублевым к основателям московской школы живописи. Хотя бы потому, что все они, творя шедевры мирового искусства, питали друг друга идеями, творческой энергией, энергией поиска.


Мне трудно согласиться с уважаемыми мной специалистами, которые с давних пор повторяют, варьируя, одну и ту же мысль: «Такой-то, такой-то стал родоначальником или основоположником такого направления в таком-то искусстве». И уж совсем мне не нравятся мысли типа: «Пушкин явился родоначальником новой русской литературы, создателем русского литературного языка» (Советский энциклопедический словарь). Это не совсем корректное определение. Человек, даже сверхгениальный, не может в одиночку создать литературный язык. Его роль в таком важном деле сводится лишь к аккумуляции знаний далекого и близкого прошлого и к естественному (естественному в данном случае для развития русского литературного языка) качественному преображению этих знаний, преображению, обладающему могучей векторной силой.


Вспомним ещё раз Гомера. В чем состоит глобальная суть созданного им? В том, что он гениально обработал песни на темы Троянской войны. Песни, которые сочинялись сразу после взятия Трои войском Агамемнона в течение нескольких веков десятками рапсодами и аэдами.


Говоря образно, гений является местом схода двусторонней воронки: прошлого и будущего. А это значит, что гения не может быть без прошлого и без будущего. Он неразрывно с ними связан. Он является квинтэссенцией прошлого и будущего. А так как прошлое и будущее есть пространственно-временное место обитания народа, то можно повторить вслед за Глинкой, слегка его перефразируя: «Искусство создает народ, а гении его только обрабатывают, осмысливают».


Это сложный труд, сложный путь, тяжкая доля — быть гением, то есть находиться в эпицентре прошлого и будущего, на сходе этих двух явлений бытия, в месте их встречи. Здесь все резко удорожается в цене: мера ответственности, столь ценимая гениями, каждое собственное творение, каждый штрих, фраза, мелодия, линия. А уж в таком искусстве, как иконопись, цена удорожается многократно. Недаром в древних текстах можно прочесть: «Иконную хитрость изобрете ни Гизес Индийский, ни Полигнот, ни египтяне, коринфяне, хияне или афиняне, но сам Господь, небо украсивший звездами и землю цветами в лепоту». Или: «Подобает живописцу быть смиренну, кротку, благоговейну, не празнословцу, не смехотворцу, не сварливу, не завистливу, не пьянице, не грабежнику, не убийце; особенно же хранить чистоту душевную и телесную, со всяким опасением. А кто не может воздержаться, пусть женится по закону. И подобает живописцам часто приходить к отцам духовным и во всем с ними совещаться, и по их наставлению и учению жить, в посте, молитве и воздержании, со смиренномудрием, без всякого зазора и бесчинства… Так же и вельможам и простым людям тех живописцев во всем почитать за честное иконное изображение. Да и о том святителям великое попечение иметь, каждому в своей области, чтобы хорошие иконники и их ученики писали с древних образцов, а от самомышления бы и своими догадками божества не описывали…» (Из книги Любимова Л. «Искусство Древней Руси». М., 202–203). В очень жестких творческих рамках находились все русские иконописцы! Но мы уже заметили, что в древних образцах мастера разных иконописных русских школ искали только основные духовные и сюжетные идеи. Воплощали же они их по-своему. По-русскому, но по-своему! Новгородская, псковская, тверская, московская и другие школы создали удивительный мир русской иконописной традиции. Но вернемся к московской школе, к Андрею Рублеву, которого иной раз неосторожно называют основоположником московской школы иконописи. Точнее и справедливее называть его выходцем из уже существующей московской школы живописи, впитавшим в себя все, что было создано русскими живописцами и работавшими на Руси чужеземными мастерами, преобразовавшим в своем творчестве идеи прошлого и создавшим произведения «невиданного совершенства».



«ТРОИЦА ВЕТХОЗАВЕТНАЯ» АНДРЕЯ РУБЛЁВА


Общепризнанной вершиной творчества русского гения считается знаменитая на весь мир икона «Троица». Кроме того, эта икона с наибольшей достоверностью принадлежит кисти Андрея Рублева. В ней он изобразил трех ангелов «как символ единосущия и равенства трех лиц Пресвятой Троицы, согласно православному Символу веры. Впечатление единства трех ангелов достигается и общностью их душевного состояния, их тихой и светлой скорби…». Икона написана по библейскому сюжету. К Аврааму явилось трое юношей. Патриарх заклал тельца, пышно угостил гостей, догадавшись, что в этих дивных странниках явилось к нему воплощение извечного троичного начала божества, известного, кстати, во многих религиях. Этот сюжет часто использовали византийские иконописцы. Они в своих произведениях передавали библейскую легенду во всех подробностях. Здесь были и сцены заклания, и стол с яствами, и жертвенные животные. Андрей Рублев сконцентрировал свое внимание на главном. Три ангела восседают вокруг стола, на котором стоит лишь жертвенная чаша, «с головой жертвенного тельца, прообраза евангельского агнца, символа жертвенности Христа во имя любви и спасения человеческого рода». Я и в этот раз не стану заниматься не своим делом и пытаться дать искусствоведческий анализ гениального творения русского мастера.


Я скажу лишь о своих внутренних переживаниях и размышлениях, вызываемых рублёвской «Троицей».


Известно, что после того, как Андрей Рублев вместе с Даниилом Черным расписал Успенский собор во Владимире по повелению великого князя Московского, художник занял ведущее положение среди московских иконописцев. По мнению некоторых специалистов, он работал в те годы в мастерской Троицкой лавры, где любимый ученик Сергия Радонежского Никон поручил ему написать «Троицу Ветхозаветную». Это было время завершения Сорокапятилетней войны. Время окончательного утверждения в русском народе мысли о том, что с данной зависимостью от Орды скоро будет покончено раз и навсегда. Из русской истории известно, что произойдет это радостное событие только в 1480 году. И виною тому будет «последняя распря русских князей», продолжавшаяся чуть менее тридцати лет, с 1433 по 1462 годы. Об этом, естественно, в 1410-е годы, когда Андрей Рублев писал «Троицу», никому известно не было. Но почему Никон предложил великому мастеру, а тот согласился писать «Троицу»? Почему исходит от иконы… даже не мысль, не нравоучительная какая-то истина, а нечто более тонкое, мудрое, которое можно назвать эманацией духа, умиротворяющего, успокаивающего, предостерегающего и подсказывающего, что сила народа в единстве духа, сердца, разума, Бога Святого Духа, Бога Сына, Бога Отца?


В конце концов, почему на картине фоном выбран золотой, а лучше сказать, солнечный цвет, а превалирующими цветами (одежда, верхняя часть стола… являются цвета, гораздо позже вошедшие в государственную символику России? То есть цвета красный (на картине — пурпурный), синий, белый (на картине — светло-светло-золотой)? Случайное совпадение? Случайное попадание в «десятку»? Может быть, и случайное совпадение. Но гении тем-то и отличаются от простых людей, что случайные прозрения у гениев логичны, как логична жизнь на земном шаре, как логичны судьбы самых великих из людей.


Я никому не навязываю своего мнения. Я прошу только об одном: приди, о читатель, в Третьяковскую галерею, взгляни на икону Андрея Рублева, подумай. И другие мысли придут тебе на ум, и другие прозрения, догадки, и они не будут противоречить логике движения Русского государства в том пространственно-временном интервале, в котором работал и жил великий русский иконописец.


Завершая совсем короткий разговор об Андрее Рублеве и его творчестве, нужно вспомнить о его «втором рождении», которое датируется началом XX века, когда специалисты решили раскрыть «Троицу» Рублёва, находившуюся в те годы в Троицком соборе Троице-Сергиевой лавры. Ученым было известно по письменным источникам, что эту икону написал Рублев, что в последующие века ее несколько раз обновляли, а по сути дела, на ней писали новые иконы.


Вот как об этом пишет выдающийся советский ученый В. Н. Лазарев:


«Русская икона является одним из самых примечательных художественных открытий XX века. В прошлом столетии даже коллекционеры, специально собиравшие памятники древнерусской иконописи, не подозревали, какие красоты они в себе таят… Когда в 900-х годах впервые приступили к расчистке икон, выяснилось, что под поновлениями и записями древнее письмо превосходно сохранилось и приобрело твердость и плотность кости… Как бы внезапно спала пелена, застилавшая подлинный лик русской живописи… И сразу же стало очевидно, что это искусство не было ни аскетическим, ни суровым, ни фанатичным, что в нем ярко отразилось живое народное творчество, что оно перекликается своей просветленностью и какой-то особой ясностью в строе своих форм с античной живописью, что его следует рассматривать как одно из самых совершенных проявлений русского гения».


Странный, забывчивый русский народ! Народ талантливый, но не предприимчивый.


Итальянцы, голландцы, французы, испанцы, немцы и другие народы Западной Европы не только не забывали своих гениев эпохи Ренессанса, но и всячески пропагандировали их, используя славу предков в личных, так сказать, целях. Русские спокойно хоронили произведения своих гениев под слоем, а то и под слоями других мастеров, а то и не мастеров, а так себе, подельщиков. Между прочим, забывать гениев средневековья он начал не в XIX веке и даже не в XVIII веке, а раньше!



ДИОНИСИЙ


Но перед тем, как рассказать коротко об этом, я считаю необходимым поведать читателю о Дионисии, великом художнике второй половины XV века. Он родился в 30-х годах XV века, несколько лет спустя после смерти Андрея Рублёва. Первые сведения об иконах Дионисия приходятся на 1460-е годы. Умер он до 1508 года. Его кисти принадлежат икона «Спас в силах», фрески Ферапонтова монастыря, расположенного на берегу небольшого озера Белозерского края. Монастырь в те времена являлся своего рода форпостом московской культуры на севере. В XX веке он стал местом паломничества граждан Советского Союза, России, других стран. Все они едут любоваться творчеством великих русских мастеров и, главное, чудом уцелевшими произведениями Дионисия, работавшего здесь в стародавние времена вместе со своими сыновьями.


Он работал в те же десятилетия, когда Русским государством управлял Иван III Васильевич. Русь в эти годы покончила с «последней распрей русских князей», Москва присоединила к единому русскому государству Новгород, затем освободилась наконец-то от данной зависимости от Орды, от так называемого татаро-монгольского ига. Иван III Васильевич, один из лучших русских правителей, начал строительство нового Московского Кремля, московские обитатели радовались и восхищались достижениями великого князя, и эта радость невольно передавалась живописцам. Покровительницей Москвы почиталась Богоматерь. Собор Ферапонтова монастыря бы посвящен рождению Богородицы. Дионисий вместе с сыновьями, получив поручение расписать собор, исполнял важное задание с тем упоением и мудрым восторгом, которые наполняли души сограждан в те годы. Его произведение было написано в праздничной, нарядной манере. Таким же было все искусство великого мастера, о котором В. Н. Лазарев писал в своих трудах: «Творчество Дионисия сыграло огромную роль в истории древнерусской живописи. С Дионисием парадное, праздничное, торжественное искусство Москвы стало на Руси ведущим. На него начали ориентироваться все города, ему начали всюду подражать». И в этом ничего зазорного, ничего непонятного нет. Другое дело, что далеко не всем подражателям удавалось достичь вершин творчества Дионисия. Более того, времена менялись, они привносили в жизнь, а значит, и в творчество много лишнего, мешающего творить свободно. Недаром почти все специалисты утверждают, что древнерусская живопись достигла вершины во время Андрея Рублёва и Дионисия.



ИОСИФ ВЛАДИМИРОВ И СИМОН УШАКОВ


О том, как развивалась иконопись в последующих веках, можно прочесть в работах известных специалистов. Я хочу процитировать некоторые выдержки из «Трактата об иконописании» Иосифа Владимирова, уроженца Ярославля, одного из крупнейших царских иконописцев второй половины XVII века. Это было время, когда «старые каноны живописи, в основе которых лежат отвлеченность и условность, находятся накануне своего перерождения», когда в работах русских живописцев появляются элементы светского искусства, такие, как линейная перспектива, объемная форма и так далее. В работах Иосифа Владимирова, а в большей степени в произведениях знаменитого иконописца Симона Федоровича Ушакова, который являлся более решительным сторонником новшеств в религиозном искусстве, проиллюстрированы мысли и идеи, высказанные в трактате. Но в нем сказано не только о необходимости нововведений.


«Сильная жалость нападает на меня, когда я думаю о тех, которые великими и разумными себя считают, а часто в премудром художестве живописном не понимают. Простые же и невежды вообще в иконописании ничего не разумеют, что плохо, что хорошо; что застарело, того и держатся, и что исстари омрачено или обветшало, то и является для них особенно ценным. Старину и смуглость они расхваливают… и ради этого иные и плохо и небрежено написанные иконы за старинный обычай почитают, а известно, что обычай считается законом неписаным. Многие древние образа за долгое время пользования стареют, а иные от неразумных иконописцев очень сильно олифами смазаны, затерты. И такие обветшалые иконы по Стоглаве царя Ивана Васильевича указано обновлять и брать пример с хороших образов древних живописцев, а на те тёмнописанные иконы не ссылаться». (Мастера искусства об искусстве. Т. IV, стр. 19).


«…Нигде в других странах не видно такого бесчинства, какое теперь царит у нас. На честное и премудрое иконное художество поругание и осмеяние от невежд произошли по следующей причине. Везде по деревням и по селам перекупщики и щепетинники иконы коробами таскают, а писаны они так скверно, что иные походят не на человеческие образы, а на диких людей. И что всего бесчестнее, перекупщик их закупает как щепку по сто и по тысяче кучами; шуяне, холуяне и палешане на рынках продают их и развозят по глухим деревням, на яйца и на луковицы, как детские дудки, продают, а большей частью на кожи обрезки и на всякую рухлядь народ обольщают, говоря, будто от доброписания спасения не бывает; а, услышав это, сельские жители икон хорошо написанных не собирают, а ищут дешёвых…» (Там же, стр. 19–20).


Из этих цитат ясно, что уже в XVII веке на икону спрос был великий в русском народе. Пусть и не просвещенном, пусть и не знающем художественной ценности творений русских мастеров, не разбирающемся в искусстве, но это ведь не его вина! А тех, кто его в невежестве держал. Кто боялся просвещать русский народ. А он к Богу тянулся, к неземной красоте. И тот факт, что и по сей день в русских далеких деревнях, на севере, в Сибири можно еще увидеть икону, представляющую собой образец высокого искусства, говорит о том, что не такой уж и тупой был русский народ! За деревяшками современные перекупщики (сколько их было за прошедшие двести лет!) в русскую глушь не поедут. А ведь едут. Все еще едут. И находят шедевры русского иконописного искусства.


Иосиф Владимиров писал свой трактат с другими целями. Но он и нам помог честным свидетельством.


Его современник Симон Федорович Ушаков (1626–1686), крупнейший художник своего времени, «жалованный» иконописец Оружейной палаты, выполнял разные работы. Он являлся представителем целой школы художников, которые заложили традиции в иконописании, дожившие до XIX века. В ответ на работу Иосифа Владимирова он написал трактат «Слово к любителям иконописания». Он так же, как и Владимиров, сдержан по отношению к новшествам, которые становились модными среди молодых художников. Он уважает великих иностранных мастеров и их высказывания по поводу иконописного искусства. Он против невежества не только обывателей, но, главным образом, самих молодых художников, которые, не желая учиться опыту прошлого, пытались искать что-то новое, оригинальное. Ушаков предостерегает молодых живописцев от подобных шагов и говорит в своем литературном произведении, что он начал создавать гравированную «Азбуку искусства». В ней он дает анатомические рисунки человеческого тела.


Это был заметный шаг в развитии русского иконописного и живописного в целом искусства. Это был прорыв в будущее. В светское искусство. Вот несколько цитат из трактата Симона Федоровича Ушакова.


«Премудрый художник всех умных тварей и вещей, сотворивший человека по образу и подобию своему, дал ему душевную способность начертать образы этих тварей, что называется, фантазией и отдельным лицам от природы дал дарование с различным совершенством создавать эти образы и посредством различных художеств делать замысленное легко видимым» (Там же, стр. 27).


«…Не только сам Господь Бог является художником иконописания, но и все существующее, благодаря чувству зрения, может получить эту силу вследствие тайной и удивительной хитрости; всякая вещь, представшая перед зеркалом, в нем свой образ напишет по дивной божьей премудрости. Разве не чудо этот удивительный образ?.. Также в воде, на мраморе и на иных вещах, хорошо выглаженных, мы видим без всякого труда одновременно написанными образы всяких предметов…


Но, по нерадению нашему, ища земной прибыли более, чем божественной славы, мы делаем это дело небрежно. Многие, будучи мало искусны в художестве, пишут скорее достойное смеха, нежели благоговения и умиления, чем возбуждают гнев Божий и обрекают себя на поругание чужестранцам с великой срамотой перед честными людьми, о чем я, грешный, сожалею, заботясь о доме и любя благолепие его святого храма. Имея от Господа Бога талант иконописа-тельства… не хотел я его скрыть в землю, чтобы не принять за то осуждение, но попытался в своем старании перед Богом выполнить искусным иконописательством ту азбуку искусства, которая заключает в себе все члены человеческого тела, которые в различных случаях требуются в нашем художестве, и решил их вырезать на медных досках, чтобы искусно напечатанные образцы пошли на пользу всем любителям этого достойного искусства; я надеюсь, что все с благодарностью воспользуются этим залогом моей любви, когда увидят, как может много это помочь им в том, чтобы хорошо писать честные иконы…» (там же, стр. 28).



РАЗЪЕДИНЯТЬ ИЛИ ОБЪЕДИНЯТЬ


Можно ли ставить точку в разговоре о русской иконописи цитатами Симона Ушакова и Иосифа Владимирова? Нет, конечно же! Это будет не только несправедливо, неисториологично, неверно, но и обидно для тех добрых людей, которые писали иконы в XVIII, XIX, XX веках, кто пишет иконы в XXI веке. Конечно же, и тем и другим, и третьем, и четвертым очень далеко до тех, кто работал в XI–XIII веках, в XIII–XIV веках и так далее. Далеко — временно. Время создает на той или иной территории земного шара ту или иную ситуацию. Ситуация требует от творчески одаренных людей адекватного отражения в своих произведениях себя, ситуации, созданной временем и, естественно, своего собственного, творческого «я». Не стоит ругать грубыми словами тех, кто жил и творил в разные времена, если они творили Русь, какою она была, не забывая при этом о Руси, какою они, мастера искусства, видели ее в своих идеальных образах. Время не дискретно. Более того, время — едино для всех: ушедших, живущих и тех, кому жить доведется позже. К сожалению, эту несложную истину часто забывают даже великие мастера, ругая на чем свет стоит предшественников и не понимая, что эти предшественники были гениями — гениями своего времени. Так устроен почему-то человек. Но если он когда-нибудь поймет, что время едино, то он не посмеет обновить шедевр предшественника, а то и уничтожить его творение вовсе, написав на древней доске свой шедевр. Это — кощунство.


Я не зря упомянул о тех подвижниках духа, которые в XX атеистическом веке и в XXI начавшемся только-только столетии писали и пишут иконы. Русские иконы. Это действительно подвижники духа, подвижники той идеи, которую русский народ принял, приняв крещение. Естественно, они работают в своём времени, естественно, среди них нет человека, который рискнул бы использовать старую икону в качестве материала для своего произведения. Естественно, они ищут свои пути. Дай-то им Бог удачи в их сложном деле!



Опубликовано: 07 июля 2010, 08:38     Распечатать
 

 
электронные книги
РЕКЛАМА
онлайн книги
электронные учебники мобильные книги
электронные книги
Полезное
новинки книг
онлайн книги { электронные учебники
мобильные книги
Посетители
электронные книги
интернет библиотека

литература
читать онлайн
 

Главная   |   Регистрация   |   Мобильная версия сайта   |   Боевик   |   Детектив   |   Драма   |   Любовный роман   |   Интернет   |   История   |   Классика   |   Компьютер   |   Лирика   |   Медицина   |   Фантастика   |   Приключения   |   Проза  |   Сказка/Детское   |   Триллер   |   Наука и Образование   |   Экономика   |   Эротика   |   Юмор