File engine/modules/ed-shortbar/bar.php not found.
Библиотека книг онлайн
  Добавить в Избранное   Сделать Стартовой  
книги
 
  Search  
электронная библиотека
онлайн библиотека
Главная     |     Регистрация     |     Мобильная версия сайта     |     Обратная связь     |     Карта сайта    |     RSS 2.0
библиотека
     
» Александр Торопцев Двенадцать подвигов России

 

Александр Торопцев Двенадцать подвигов России


Шестой подвиг России

РУССКАЯ ПРАВОСЛАВНАЯ ЦЕРКОВЬ



ПОЧЕМУ РУССКИЕ ОТКАЗАЛИСЬ ОТ ПРАВОСЛАВНЫХ КРЕСТОВЫХ ПОХОДОВ?


Более тысячи лет русский народ, русское государство и русская церковь продвигаются по сложным дорогам истории вместе. Для того чтобы назвать это шествие явлением земношарного масштаба, одной констатации факта будет недостаточно. Нужна более серьезная, масштабная во времени и пространстве объективация. Я попытаюсь очень коротко, в режиме бегущей строки привести вполне серьезные доводы, обосновывающие мое утверждение о том, что история Русской православной церкви представляет собой явление в жизни нашей планеты.


Сразу же нужно оговориться, что взаимоотношения между народом, государством и церковью редко бывали гладенькими, как никогда, ни на одном, более или менее исторически значимом периоде не была гладкой и спокойной сама русская история, русская действительность, то есть жизнь. Напряжённой она была, многогранной. Вспомним, например, X–XIII века, Киевскую Русь, Ростово-Суздальскую Русь. Это только в школьных учебниках говорится, что Русь приняла крещение и стала православной во времена Владимира Красное Солнышко, Владимира Святого. Но сам факт, что Русь крестил вчерашний язычник, многоженец, князь, имевший сотни наложниц, говорит о том, как сложно было священнослужителям в те переходные времена. Переходные из одной духовной системы ценностей в другую. Но справились они с этой задачей, о чем прежде всего говорит отсутствие в Восточной Европе в те века крупных столкновений на религиозной почве. Достижение? Несомненно!


Начало православия на Руси почти совпадает с эпохой крестовых походов западноевропейских рыцарей. Крестоносцы — надо отдать должное всем честным, преданным идее воинам — выполнили основную задачу, поставленную перед ними, нет, не Клермонтским собором 1095 года, но самой жизнью. Они не дали сцементироваться мощному мусульманскому государству в Передней Азии и северо-восточной Африке, обезопасив Западную Европу извне. Объединенные мощной идеей, увлекшись крестовыми походами, рыцари заметно снизили внутреннее напряжение в странах Западной Европы, не погрязли в междоусобных войнах, которые к середине XI века уже давали о себе знать. В те же времена, если верить источникам, в Западной Европе появилось много разбойного люда. С ним нужно было что-то делать. Клермонтский собор нашел хороший выход: многие разбойники отправились к Гробу Господню! Там у них была возможность и грехи замаливать, и богатеть, и ублажать свои разбойные инстинкты в битвах и сражениях.


В Восточной Европе в те века тоже были и Соловьи-разбойники, и социальная напряженность, и недовольство местных жителей политикой князей, и другие беды. В принципе, за Черным морем лежала Малая Азия, за Кавказом — богатые земли, на которых властвовали мусульмане. Почему бы не созвать, скажем, в Киеве или Чернигове собор по образцу Клермонтского, не найти своего Петра Пустынника и Урбана II, не завести собравшихся единоверцев пламенной речью и не крикнуть в конце: «Бог того хочет!»


Почему не пошла на это Русская православная церковь? Недоброжелатель может ответить так: «Она просто струсила!» Э-э, нет. Негоже оскорблять людей. А уж церковь православную тем более. Многие ее священнослужители доказали, что страха они не испытывают, что есть у них один страх: не совершить неугодный богу поступок, оберечь от этого сограждан, единоверцев. В жизни, конечно же, всякое бывает, и всякое бывало с некоторыми служителями церкви, но это — случаи частные. А мы говорим о церкви православной, как о духовном единителе, объединителе сильного, сложного народа, находящегося вдобавок ко всему в начале своего исторического пути. Здесь каждая ошибка могла принести бездну горя и страданий.


Русские князья и священнослужители Русской православной церкви, которая делала первые шаги в истории, понимали, что потомков великих переселенцев, забредавших в глухоманные места Восточной Европы ради мирной жизни, а не ради завоевания и не ради грабежа, поднять на такие дела, на дальние грабительские походы в чужие страны было просто невозможно! Даже если бы князья и митрополиты этого очень захотели бы. Но они и сами не желали решать государственные и социальные мелкие и крупные проблемы таким образом. Они, независимо от того, где была их родина, быстро становились неотъемлемой частью зародившегося народа русского и наперекор ему, наперекор себе идти не могли и не хотели.



ИСПЫТАНИЕ ОРДОЙ


Русское духовенство уже при хане Берке, брате Батыя, ощутило на себе благосклонное отношение со стороны повелителей Орды. В своей столице он позволил христианам отправлять богослужение по православному обряду, и с разрешения хана Берке «митрополит Кирилл в 1261 году учредил для них особую экзархию под названием Сарской, с коею соединил епископию южного Переяславля впоследствии» (Хара-Даван Эренжен. Чингисхан как полководец и его наследие. Элиста, 1991, стр. 194).


В 1270 году хан Менгу Тимур издал указ: «На Руси да не дерзнет никто посрамлять и обижать митрополитов и подчиненных ему архимандритов, протоиереев, иереев и т. д. Свободными от всех податей и повинностей да будут их города, области, деревни, земли, охоты, ульи, луга, леса, огороды, сады, мельницы и'молочные хозяйства. Все это принадлежит Богу и сами они Божьи. Да помолятся они о нас».


Хан Узбек еще больше расширил привилегии церкви: «Все чины православной церкви и все монахи подлежат лишь суду православного митрополита, отнюдь не чиновников Орды и не княжескому суду. Тот, кто ограбит духовное лицо, должен заплатить ему втрое. Кто осмелится издеваться над православной верой или оскорблять церковь, монастырь, часовню, тот подлежит смерти без различия, русский он или монгол. Да чувствует себя русское духовенство свободными слугами Бога» (Хара-Даван Эренжен. Указ. соч., стр. 193–194).


Подобные факты часто приводят те, кто считает явление на Русь детей и внуков Чингисхана благом. Мол, какие хорошие ордынские ханы — защитили Русскую православную церковь, проявив при этом благородство и политический такт. Конечно же, и о завидной веротерпимости ордынских повелителей говорят эти люди, забывая о том, что ханы, обласкав церковь, предоставив ей крупные экономические льготы, попытались расколоть русское общество, не смирившееся с поражением. Это был очень точный ход завоевателей! Они надеялись, что между церковью и русским народом возникнут серьёзные разногласия, которые вполне могут перерасти в гражданскую войну. Почему, в самом деле, священнослужители и все, кто работает на них, получили такие огромные льготы, а простолюдины — нет? Разве это справедливо? Разве это государственный подход? Нет. Это подход коварных захватчиков: разделяй и властвуй.


Но митрополиты всея Руси, епископы, игумены все новых и новых монастырей распорядились ханскими льготами очень мудро, по-православному. Расширяя свои владения, приобретая земли, деревни, села, города, они превращались в крупнейших феодалов средневековой Руси, остальные граждане которой вынуждены были отдавать довольно значительную часть доходов ордынским баскакам, а позже — с Ивана I Калиты — московским князьям. Богатства у русской церкви были огромные и постоянно пополнялись из пожертвований соотечественников, из сельскохозяйственных, ремесленных предприятий, принадлежащих церкви. Церковь превратилась в своего рода государство в государстве с центром на Боровицком холме, где дворцы митрополита и великого князя стояли по соседству и окнами смотрели друг на друга, что имело немалые шансы установить не только духовную, но и политическую власть над русскими княжествами, боровшимися друг с другом за главенство над Русью.


Идея создания Священной Русской империи по подобию Священной Римской империи наверняка волновала умы некоторых митрополитов, но по следам римских пап православная церковь не пошла в суровые для Руси XIV–XV века. Именно тем-то и отличается православие от католицизма, что оно больше заботится о Царствие Небесном, нежели о царствиях земных. Это очень большая разница. Это чувствовали русские люди, отдававшие в наследство церквам и монастырям свое богатство: кто-то избу небольшую да землицы клок, кто-то хоромы расписные да поля ухоженные, да угодья, да скотину. Об этом знали те, кто отказывался от всего мирского и уходил в монастыри, отдавая себя служению Богу и мечтая лишь о Царствии Небесном.


Монастыри в XIV–XV веках росли на Русской земле быстро. Некоторые ученые считают, что уже в те столетия они играли роль военных форпостов, занимая выгодные позиции на ключевых точках обороны, например города Москвы, Московского княжества. Но, как справедливо заметил еще академик М. Н. Тихомиров, «такое наблюдение находит оправдание в действительности XVI–XVII веков, когда эти монастыри были окружены мощными крепостными оградами» (Тихомиров М. Н. Средневековая Москва. М., 1997, стр. 217).


По этому поводу можно сказать и так. В XIV–XV веках возведение монастырей с военными целями, то есть как крепостей, своего рода волнорезов на пути к Москве, было невозможно потому, что ханы быстро поняли бы значение монастырей и вряд ли отнеслись бы к этому благосклонно.


Так или иначе монастыри всё же были способны укрыть за своими стенами не только духовное воинство. Это упустили из виду ханы. Они, видимо, понадеялись на то, что обласканное ими духовенство проявит к завоевателям верноподданнические чувства. Этого не случилось, хотя у невнимательных и не в меру воинственных людей может возникнуть такое мнение. В самом деле, Русская православная церковь не создавала личные, монастырские дружины для борьбы с ордынцами, не призывала русский народ к священной войне с ворогом проклятым, вела себя внешне очень тихо. Но вспомним ещё раз: «Там русский дух, там Русью пахнет!» Это строки придуманы не красного словца ради. Русский дух — невоинственный по своей сути. Иначе бы монастыри превратились в школы боевых искусств либо в обители военно-монашеских орденов. Ничего этого не было. Была вера, что Русь жива, что пока Русь слаба, что копить нужно силушку, копить.


Ни о каких крестовых походах русским думать было нельзя ни в XIII, ни тем более в XIV веке. Чтобы убедиться в этом, нужно внимательно изучить политические карты тех веков в странах, окружавших Русь. Сильные шведы, Тевтонский орден, Литва, Польша, Венгрия, степь со снующими с востока на запад тюркскими племенами. Против кого могли организовать хотя бы один крестовый православный поход русские князья и православная церковь? Против Орды? А что предприняли бы в таком случае шведы и все перечисленные соседи Руси? Они бы обязательно напали на неё.


Терпеть. Нужно было терпеть.


Любой человек, которому выпала в жизни такая участь — терпеть, долго терпеть, не даст автору солгать, что терпеть гораздо легче, если есть кому пожаловаться, с кем побеседовать, кому излить свою душу. Это — человеческое. А те, кому выпало слушать, утешать, беседовать, знают, как сложно успокаивать вынужденных терпеть. Сложное это дело.


Русская православная церковь, на мой взгляд, справилась с этой задачей и вообще с испытанием Ордой прекрасно. Русь с тяжелыми, но все же наименьшими потерями преодолела сложный временной интервал 1237–1480 годов во многом благодаря взвешенной, осторожной политике церкви в целом и многих священнослужителей в отдельности.



ВСЁ ЛИ БЫЛО ГЛАДКО?


Восторженное отношение автора данных строк к политике церкви может насторожить думающего читателя, который вправе задать следующий вопрос: но все ли было гладко во взаимоотношениях церкви со светской властью, с простолюдинами за многие века существования Русской православной церкви? Достаточно вспомнить Филиппа Колычева и Ивана IV Грозного, Никона и Алексея Михайловича Романова, Петра Великого, печальные для истинных православных события после Великой Октябрьской социалистической революции, чтобы с грустью ответить на этот вопрос: «Да нет, конечно же!»


Но потому-то я и причисляю историю Русской православной церкви к явлениям земношарного масштаба, что хотя и была эта история напряженнейшей, сложнейшей, полной драматических и трагических событий, но церковь всегда стойко держала удары судьбы и исполняла главное свое предназначение: она была с людьми, с народом. Это не громкие слова. Для того, чтобы обосновать это, мне придется вспомнить случай из личной жизни.


Давно это было, в 1972 году. Пришёл ко мне друг детства, сказал: «Хочу, чтобы ты был моим кумом». Я ему в ответ: «Ты же вроде бы как коммунист, и я кандидат в члены КПСС. Разве это правильно?» Он упрямо пояснил, стараясь не смотреть мне в глаза: «Дочка часто болеет. Теща пилит, говорит, что все некрещеные так часто болеют. Умрет, говорит, ты будешь виноват. Слушать противно. Лучше, думаю, крестить, чем каждый день слушать ее завывания. Будешь крёстным моей дочки?» Я, человек светского мышления, крещенный по православному обряду, так решил: меня матушка моя крестила, друг мой хочет (он хотел, потому и глаза прятал) крестить свою дочку, не буду я ему отказывать в просьбе. Не мы придумали, не нам отменять. Хоть и молодой я был человек, а до этой верной истины сам додумался, чем и горжусь, хотя далеко не всем моя гордость понятна и приятна. Так или иначе, я стал крестным, а потом еще несколько раз я становился крестным и никогда не жалел об этом и не жалею. Но вот ведь в чем дело! Даже в самые атеистические десятилетия XX века Русская православная церковь, священнослужители несли истины православной веры нам, грешникам, не чурались нас, берегли нас. И в годы самой страшной для нашего государства Великой Отечественной войны они были с народом: церковь и все священнослужители. А некоторые герои той войны, насмотревшись горя людского, нечеловеческих ужасов, ушли в церковь и служили ей верой и правдой всю оставшуюся жизнь. И коммунисты уходили в церковь, и комсомольцы, и рядовые, и офицеры. Церковь принимала всех. Пришел к Богу, и хорошо. Никаких анкет не требовала церковь, никаких покаяний. Коли пришел — значит, покаялся в сердце своем. Это — мудро.


В заключение этой для меня очень сложной главы я хочу поведать о патриархе Никоне, человеке, в судьбе которого отразились, быть может, главные противоречия между светской властью, церковью и народом русским.



ПАТРИАРХ НИКОН


В 1613 году, когда Никите, сыну Мины, было всего восемь лет, в России воцарилась династия Романовых и начался период, который кто-то называет бунташным веком, кто-то — боярским, кто-то и временем первых Романовых. С некоторыми оговорками период истории России с 1613 по 1682 годы вполне можно назвать и патриаршим: уж очень заметно было влияние Филарета и Никона на внутреннюю и внешнюю политику монархов. Какая же из точек зрения будет более точной? Какая же из сил (народно-бунтарская, боярская, монаршая или патриаршая) являлась доминирующей в те сложные десятилетия? Динамика и энергетическая насыщенность событий того времени говорит о том, что таковой силы не было. Время Никона отличается от предыдущей и последующей истории Русского государства тем, что движущей силой являлась сила сложная, представляющая собой суперпозицию всех вышеперечисленных сил: народа, уже окончательно поверившего в царя-батюшку, боярства, мечтавшего ограничить всевластие монарха, духовенства, решившего реализовать накопившийся с митрополита Петра мощный потенциал — экономический, моральный, духовный, и монархов, получивших у народа огромный кредит доверия, но оказавшихся между двух могучих сил — боярством и духовенством, упорно сдерживавших исторически объективное движение России к империи.


Если рассматривать жизнь и дело Никона с политической точки зрения (а он был прежде всего политиком!), то можно сказать, что он пытался создать по примеру Римской Русскую Священную Православную империю. Но логика движения Русского государства в XVII веке была несколько иной, чем представлялась она Никону-политику.


Москва испытала Никиту смертью. Умер первый его ребенок. Оплакали, отпели, похоронили, помянули. Чувствительный священник смирился с судьбой: Бог дал, Бог взял. Вскоре умер второй ребенок Никиты… Бог дал, Бог взял, Ему виднее. Никита и эту незаживающую боль души стерпел, но и третий ребёнок его умер! Оплакали, отпели, похоронили, помянули. Бог взял. Смерть третья заставила священника призадуматься. Никите показалось, что Бог повелевает ему покинуть людей с их мирскими заботами и уйти в монастырь. Получив откровение свыше, он рассказал о нем жене, уговорил ее постричься. Она, убитая горем, легко поверила, что так будет лучше.


Муж дал за неё в Московский Алексеевский монастырь вклад, она постриглась, а сам он, тридцатилетний, сильный, волевой, ушел в Анзерский скит, что на далеком Белом озере. Остров пустынный был, несколько крохотных изб стояли то там, то здесь. Священник Никита постригся в Анзерском ските и принял имя Никона. В избушке ютился он, по субботам ходил молиться в церковь. Царь присылал монахам ежегодное небольшое жалованье, рыбаки выделяли им часть улова, бедно жили монахи, но на судьбу на жаловались.


Старец Елиазар, начальник скита, взял с собой в Москву Никона, дело важное задумал старец — собрать милостыню для новой церкви. Много денег собрали они. Деньги и рассорили Елиазара и Никона. Появилось между ними недоверие, оно росло… и Никон покинул скит, перебрался на небольшом судне забредавшего в эти края богомольца в Кожеозерскую пустынь. Жизнь на островах Кожеозера еще суровее была. Никон отдал в монастырь последнее своё богатство — две священные книги, поселился на самом отдалённом острове, подальше от людей, поближе к Богу.


Рыбу он ловил, рыбой питался да хлебом, да Богу молился и был доволен жизнью, успокоился вдали от людей, да люди вспомнили о нем, явились на остров, попросили Никона быть игуменом Кожеозерской пустыни. И он согласился. Было ему тридцать восемь лет. Возраст серьёзный. Особенно для монаха, бежавшего от мирских соблазнов, от всего людского — к Богу. Шаг ответственный и труднообъяснимый. Быть может, вспомнил Никон предсказания сельского гадателя и захотелось ему славы? Зачем, в самом деле, монаху, отрешившемуся от мира, соглашаться вновь идти в мир — во власть, пусть небольшую, но все же власть? Любая власть — даже духовная — это прежде всего дело мирское. Со всеми бытовыми дрязгами. С борьбой. Зачем монаху Кожеозерской пустыни борьба?


В 1646 году Никон прибыл, как того требовал обычай, в Москву на поклон к новому царю Алексею Михайловичу, и с этого момента начался его стремительный взлет. Молодому царю очень понравился игумен, он оставил его в столице и повелел патриарху Иосифу посвятить Никона в архимандриты Новоспасского монастыря.


Алексей Михайлович часто вызывал во дворец Никона, подолгу беседовал с ним. Никон много знал, мог проникновенно и искренно говорить о волнующих его темах. Добросердечный царь умиленно слушал его, не замечая, как быстро растет авторитет архимандрита, власть его над ним, монархом. О дружбе Никона и Алексея Михайловича слух понесся по Москве. К бывшему пустыннику шли люди с просьбами, и он передавал их царю. Тот охотно исполнял просьбы. Слава о Никоне, добром защитнике обиженных, распространилась далеко за пределами Москвы.


В 1648 году, когда скончался новгородский митрополит Афанасий, царь Алексей Михайлович возжелал видеть в этом сане, втором по значению в русской церкви, своего любимца Никона, которого иерусалимский патриарх Паисий, оказавшийся по случаю в Москве, и рукоположил.


Полностью доверяя новому новгородскому митрополиту, монарх поручал ему заниматься и делами мирскими. Данный факт можно объяснить лишь неосведомленностью молодого царя в истории взаимоотношений светской и духовной властей в Русском государстве, которые обострились в тридцатые годы XV века после поездки митрополита Исидора, сторонника унии с папской церковью, во Флоренцию. Великий князь московский Василий II Васильевич некоторое время поддерживал политику Исидора, считая, что уния даст возможность русской церкви освободиться от навязчивой опеки Константинопольского патриарха. Он устроил митрополиту торжественные, пышные проводы, не пожалел подарков для папы римского. Посланник вернулся из поездки и зачитал Василию II папскую грамоту, призывавшую великого князя московского быть митрополитом всея Руси, «помощником усердным всею мышцею» за скромную награду в виде «папского благословения и хвалы и славы от людей». (Никольский Н. М. История русской церкви. М, 1983, стр. 109.) Тут-то прозрел Василий II Васильевич! Под пятою у Исидора, у любого другого митрополита всея Руси ему, потомку Владимира Мономаха, Ивана Калиты и Дмитрия Донского, быть не хотелось. Исидора объявили «неистовым и дерзновенным» еретиком, сместили с должности митрополита всея Руси. С еретиком в те века не церемонились. Исидор сбежал от жестокой расправы в Литву. Светская власть в лице Василия II продемонстрировала жесткое желание управлять русской церковью. В дальнейшем взаимоотношения между князьями (а затем царями) и митрополитами (а затем патриархами) развивались с нарастающим преимуществом первых.


Вскоре после опалы Исидора Константинопольский патриарх принял унию. В Москве называли сей акт отступлением от веры, иномудрствованием и приближением к латинянам. Василий II, однако, написал патриарху дипломатичное письмо с просьбой разрешить «свободно нам сотворить в нашей земле поставление митрополита». Ответа князь не дождался, но отступать от поставленной цели он не мог. Василий II повелел епископам поставить митрополитом всея Руси Иону, созвал в 1448 году собор в Москве. На этом важном форуме лишь два человека, епископ Боровский Пафнутий и боярин Василий Кутузов, высказались о незаконности задуманного акта. По повелению Василия II их заключили в «оковы». Больше желающих очутиться в темнице не нашлось. Иону единогласно избрали митрополитом. А через одиннадцать лет, в 1459 году, созванный великим князем московским собор узаконил и закрепил соборной клятвой этот порядок избрания митрополита всея Руси. Василий II надежно перехватил инициативу у духовной власти, но она была еще сильна, материально подкреплена и авторитетна, чтобы борьбу между светской и духовной властями считать законченной.


Надо отдать должное представителям той и другой сторон: боролись они за свои идеи решительно, но не предавая интересы государства, а многие ставленники московских князей и царей верой и правдой служили им, преследовали, как, например, Иона, «всеми мерами церковной репрессии крамольных князей и бояр, анафемствовали их и требовали от епархиальных епископов строгого проведения анафемы», хотя были и такие, как новгородский владыка Евфимий, который «отказался применить репрессии против крамольного и отлученного от церкви Шемяки, скрывшегося в Новгороде» (Никольский Н. М. История русской церкви. М., 1983, стр. 110–111).


Мощный удар по материальному потенциалу Русской православной церкви нанёс Иван IV Васильевич. С другой стороны, и грозный царь, и все другие российские монархи всеми способами старались приподнять авторитет Русской православной церкви в глазах соотечественников и чужеземцев. Естественно, как церкви, подчиненной самодержцу. В 1589 году Константинопольский патриарх лично прибыл в Москву, посвятил первого московского патриарха, признав тем самым русскую церковь автокефальной.


«Московская церковь стала национальной, со своим независимым от греков главою, со своими святыми, со своим культом, значительно отличавшимся от греческого, даже своей догматикой, установленной на Стоглавом соборе» (там же, стр. 110). К этому следует добавить, что московская церковь в течение многих веков проводила богослужение по рукописным книгам — переводам с древнегреческих книг, исполненных разными авторами… Это последняя, казалось, незначительная уникальность русской церкви сыграла в XVII веке огромную роль в жизни Российского государства, став поводом к драматическому событию — церковному расколу. Именно поводом и ни в коем случае не причиной раскола. Одной из глубинных причин раскола были указы ордынских ханов, поставивших русскую церковь, как собственника, в более благоприятные, нежели все остальные слои русского общества, условия. После сокрушительных ударов Грозного по материальной базе духовенства, после постановления правительства в 1580 году, запретившего давать монастырям «вотчины на помин души и предписывалось вместо этого делать денежные вклады, а также вообще запрещалось церковным лицам и учреждениям покупать и брать в залог земли» (там же, стр. 115), победа светской власти над властью духовной была близка.


Но наступило время правления Федора Ивановича при фактическом правлении Бориса Годунова, который по вполне объяснимым причинам, вызванным жестоким политическим цейтнотом, не мог четко отслеживать исполнение закона, затем наступило Смутное время, а затем царствование Михаила Федоровича при фактическом правлении его матушки, а позже — патриарха Филарета: в эти годы постановление 1580 года бездействовало, и церковь продолжала укреплять свои экономические позиции.


Боярство и царь постоянно держали под контролем патриарха, но до середины XVII века церковь еще представляла собой грозного соперника и для бояр, и для самого царя, и вряд ли полностью справедливо мнение академика Н. М. Никольского, утверждавшего, что «приобретя новый, более ослепительный, чем раньше, внешний блеск, церковь в области управления и даже культа превратилась, в сущности, в один из московских приказов» (там же, стр. 114). Если бы это было так, то в 1649 году при составлении Соборного уложения не нужно было уделять столь огромное внимание церковным делам и постановлять в главе XVII, ст. 42: «Патриарху и митрополитом и архиепископом и епископом, и в монастыри ни у кого родовых, и выслуженных и купленных вотчин не покупати, и в заклад не имати, и за собою не держати, и по душам в вечный поминок не имати никоторыми делы; и в поместном приказе за патриархом и за митрополиты, и за архиепископы, и епископы, и за монастыри таких вотчин не записывати; а вотченником никому вотчин в монастырь не давати; а кто и напишет вотчину в монастырь в духовной, и тех вотчин в монастыри по духовным не давати, а дати в монастырь родителем (родственникам) их деньги, чего та вотчина стоит или что умерший вотчине цену напишет в духовной; а буде кто с сего уложения вотчину всю родовую или выслуженную, или купленную продаст или заложит, или по душе отдаст патриарху, или митрополиту, или архиепископу, или епископу, или в который монастырь, и ту вотчину взяти на государя безденежно и отдать в раздачу челобитчиком, кто о той вотчине государю учнет бить челом» (там же, стр. 116).


Это хорошо, что до наших дней дошли законы Хаммурапи и законы хеттов, Синайское законодательство и законы Ману… Законы — путеводители не только для тех, кому они адресованы, своего рода правила движения жизни, запрещающие знаки, но и богатейшая информация для размышлений. Почему в Соборном Уложении 1649 года дана эта статья? Потому что все, что в ней запрещалось, имело место на практике. А подобная практика материально усиливала церковь. Поэтому бояре и царь решили секвестировать доходы своего политического (очень серьезного!) оппонента. А значит, утверждение М. Н. Никольского о церкви в XVII веке, мягко говоря, несостоятельно. Если бы церковь являлась по своему статусу одним из московских приказов, то хватило бы двух-трех словесных или письменных повелений монарха, чтобы урезать и материальное положение этого «приказа», и его влияние на жизнь страны, а то и просто ликвидировать этот «приказ» за ненадобностью. Но церковь приказом не была и быть не могла! Она являлась одной из трех ветвей власти. Она мечтала о большем. Эти мечты имели под собой мощное основание, реальную опору. Именно поэтому в Соборном Уложении 1649 года вышли статьи, конечной целью которых было размывание этой опоры.


Приведённая статья Соборного Уложения говорит еще и о том, как мудро относились русские законодатели к двум основным богатствам страны: к земле и к народу. Деньги церковь могла собирать с населения. Но ей строжайше запрещалось собирать земли и людей, обрабатывающих землю. В этом законе, кроме всего прочего, было установлено «в качестве общей меры для всех клириков, не только монастырских, но и всех прочих, одинаковую подсудность со всеми остальными людьми по всем недуховным делам» (там же, стр. 116), что, естественно, уменьшило доходы церкви. Более того, в 1650 году был создан Монастырский приказ, составленный из светских людей.


Никон отнёсся к Соборному Уложению отрицательно, назвав его «бесовским».


В 1649 году он в Новгороде помогал нищим одолеть голод, выделил в митрополичьем дворе отдельное помещение, где ежедневно кормили обездоленных, а один блаженный выдавал кроме этого нищим по куску хлеба. В воскресные дни он от имени митрополита выдавал каждому нищему деньги.


Слава о Никоне-нищелюбце разошлась по Новгородской земле. Люди были благодарны ему. И не было среди нищих у Никона врагов. Память нищих не только крепкая и прочная во времени, она имеет чудесное свойство пронизывать невидимыми нитями всех людей — богатых и бедных. И удивительного в этом ничего нет. От сумы и тюрьмы не зарекались во все времена и во всех странах мира. И на Руси тоже. В глубинах душ людских таился и таится, и не исчезнет этот подспудный страх: не тюрьмы бы, да не сумы бы — а все остальное притерпится, сможется, выдюжится. Никон искренно помогал нищим. О славе он в тот год не думал, но слава его уже родилась и не почувствовать её он не мог.


Узнав о Соборном Уложении 1649 года, Никон сделал первый серьёзный политический шаг, назвав по сути выдающийся документ «бесовским». Друг царя не мог так называть дело, в котором Алексей Михайлович принимал активное участие. Монарх, однако, внешне не отреагировал на «грубость» митрополита.


Уже в тот год в Новгороде, да и в Москве у Никона появились серьезные враги: потомственные, связанные местническими обычаями бояре, которым не нравилось возвышение кожеозерского монаха, его тяга заниматься, помимо церковных, делами мирскими, давать царю советы. Власть не знает границ. Она стремится к бесконечности, не желая понимать, что возможности человека, которого она влюбляет в себя, весьма ограничены.


Уже в Новгороде стало ясно, что Никона не любят подчиненные. Слишком строг был митрополит. Нищих-то привечал, и они, благодарные, разносили по Русскому государству вести добрые о нём. Вести нищих. Подчиненных не миловал, заставляя исполнять богослужение со всей строгостью. У него были замечательные певчие, он возил их в Москву, к Алексею Михайловичу, и слезы умиления согревали душу царя.


В 1650 году в Новгороде взбунтовался люд. Такое часто случалось в этом краю и раньше. По-разному гасились взрывы недовольства. Никон, слишком уверенный в себе, наложил проклятие на всех горожан, проявив полную политическую беспощадность. Ни один бунт, ни одно, даже самое массовое, восстание не втягивает в свои водовороты народ, но лишь часть его. Это Никону нужно было учитывать. Он учитывал только желание своего искреннего разума, холодного, упрямого. Узнав о незаслуженном проклятии, взбунтовался весь город.


Бунтовщики избрали себе в главари некоего Жеглова, которого Никон отправил из своих приказных людей в опалу. Новгородцы наотрез отказали в доверии царскому любимцу.


В Москву прибыли письма от противоборствующих сторон. Бунтовщики обвиняли Никона в жестокости, мздоимстве, пытках. Тот писал о том, что мятежники избили его, он харкает кровью, лежит и в ожидании смерти даже соборовался. Царь принял сторону митрополита. Бунт не затихал. И, наконец, Никон, получив великолепный политический урок, посоветовал Алексею Михайловичу простить новгородцев.


Бой с жителями великого города Никон проиграл, но это обстоятельство не повлияло на отношение всего русского народа к нищелюбивому митрополиту. И авторитет его в глазах царя продолжал расти.


В 1651 году Никон посоветовал монарху перенести мощи митрополита Филиппа из Соловецкого монастыря в столицу. Это дело могло внушить народу «мысль о первенстве церкви и о правоте ее, а вместе с тем обличить неправду светской власти, произвольно посягнувшую на власть церковную». Царь не испугался этого, Никон отправился в Соловецкий монастырь.


В это время в Москве скончался патриарх Иосиф. Алексей Михайлович попросил своего друга возглавить патриаршую кафедру. Тот долго отказывался. Царь в Успенском соборе при народе низко кланялся Никону, умолял со слезами принять патриарший сан. Никон был строг. Он уже поверил в правдивость предсказания сельского гадателя в далеком детстве. Он хотел стать «российским царем». Алексей Михайлович лил горькие слезы, просил его.


«Будут ли меня почитать как архипастыря и отца верховнейшего и дадут ли мне устроить церковь?» — грозно спросил молодого царя пожилой митрополит.


Все в Успенском соборе низко поклонились ему: все-то мы сделаем, как ты хочешь, только не откажи, друг царя добрый, стань патриархом! Никон совершил грубейшую, неисправляемую временем ошибку: он вынудил самодержца прилюдно лить слёзы и унижаться перед ним. Цари не прощают тех, кто вынуждает их унижаться перед ними.


Никон строго смотрел на людей. Царь, бояре, духовенство дали клятву. Он поверил в нее, в ее искренность и непорочность, запамятовав о том, как мало на Руси было выполненных клятв. 25 июля 1652 года Никон стал патриархом всея Руси.


По старому обычаю он первым делом занялся строительством своего монастыря, расположенного неподалеку от Валдайского озера и названного Иверским в честь Иверской иконы Божией матери, скопированной по заказу патриарха с одноименной иконы на Афоне. С этим делом Никон справился быстро.


Второе дело было сложнее. Ещё во времена Максима Грека священнослужители обратили внимание на разночтения в русских церковных книгах, на отличие их от греческих оригиналов. И обряды русской церкви отличались от обрядов византийской церкви.


«1. В тексте церковных книг была масса описок и опечаток, мелких недосмотров и разногласий в переводах одних и тех же молитв. Так, в одной и той же книге одна и та же молитва читается разно: то „смертию смерть наступил“, то „смертию смерть поправ“. Из этой массы несущественных погрешностей более вызывали споров и более значительными считались следующие: 1) лишнее слово в VIII числе Символа Веры — „и в Духа Св. Господа истиннаго и животворящаго…“ и т. д.


2. Наиболее выдающиеся отступления нашей церкви от Восточной в обрядах были таковы: 1) проскомидия совершалась на 7 просфорах вместо 5; 2) пели сугубую аллилуйя, т. е. два раза вместо трех, вместо трегубой; 3) совершали хождение по-солон, вместо того, чтобы ходить против солнца; 4) отпуск после часов священник говорил из царских врат, что теперь не делается; 5) крестились двумя перстами, а не тремя, как крестились на Востоке, и т. д.» (Платонов С. Ф. Лекции по русской истории. СПб., 1987, стр. 423–424).


С. Ф. Платонов и другие историки считали, что «отступления Русской церкви от Восточной не восходили к догматам, были внешними, обрядовыми» (там же).


Перед тем как проследить основные вехи начала раскола в Русской православной церкви, следует подчеркнуть, что Никон не являлся инициатором реформ. Патриарх Паисий Иерусалимский в 1649 году, митрополит Назаретский Гавриил в 1651 году, патриарх Константинопольский в 1652 году указывали, побывав в Москве, на то, что в русских церковных книгах и в литургии есть требующие исправлений неточности. Посланные на Восток Арсений Суханов после четырехлетнего путешествия вернулся в Москву и в сочинении «проскинитарий» подтвердил обоснованность претензий столпов православной церкви.


Никон отыскал в патриаршей библиотеке грамоту об утверждении патриаршества, в которой кроме прочего было сказано о необходимости исправления текстов и обрядов русской церкви по образцам Византийской. То есть проблема данная назревала давно, и ее нужно было разрешать. Это понимали многие. И вполне вероятно, что одной из причин, побудивших Алексея Михайловича вознести Никона на вершину духовной власти, было… именно рядовое происхождение бывшего кожеозерского монаха. Очень часто такие люди проявляют рвение в конкретных делах, нуждающихся в смелых, упорных исполнителях.


В 1653 году Никон начал проводить реформу, заменил в одной из молитв 12 на 4 земных поклона. Это нововведение было сделано будто бы для того, чтобы посмотреть на реакцию возможных оппонентов. Она последовала тут же. Многие московские священники во главе со Стефаном Вонифатьевым, Иваном Неро-новым, Аввакумом, пользовавшимся заметным влиянием в царском дворце при патриархе Иосифе и утратившим свои позиции, объявили нововведение Никона еретическим и даже осмелились подать челобитную царю на его любимца. Алексей Михайлович поддержал патриарха. Борьба Никона с его противниками быстро разгорелась, хотя раскола еще не было.


В 1653 году на духовном соборе протопоп Неронов вступился за незаслуженно оговоренного по доносу Логгина. Защищая его, он не сдержался и честно сказал все, что думает о Никоне. Неронова сослали в монастырь. Аввакум, человек потрясающей силы духа и такого же несговорчивого нрава, переругался со священнослужителями Казанского собора и отправился молиться в небольшой сарай, громко повторяя по пути, что иной раз и конюшня лучше церкви. Его сослали в Тобольск.


Никон понял, что одними приказами дело он не завершит, а лишь наживет себе врагов, и решил созвать в Москве в 1654 году духовный собор. Алексей Михайлович поддержал его. Собор постановил послать в Константинополь 26 вопросов по интересующей Москву проблематике.


Патриарх Паисий ответил ему: «Не следует и ныне думать, будто наша православная вера развращается от того, если один говорит свое следование немного различно от другого в несущественных вещах, лишь бы только согласовался в важнейших, свойственных соборной церкви». Но далее следовало строгое поучение московского адресата, в котором патриарх Константинопольский отчитывал патриарха Московского за многочисленные нарушения, допускаемые в православных русских церквях, изъявлял желание, «чтобы всё это исправилось».


Никон, прочитав нравоучения Паисия, созвал собор, пригласив участвовать в нем антиохийского патриарха Макария, сербского Михаила и молдаванского и никейского митрополитов, которые воспользовались возможностью указать русским православным на их ошибки и возвысить тем самым себя. Особенно выделялся в хоре важных учителей голос антиохийского патриарха Макария. Он заявил о том, что «мы приняли предание изначала веры от св. апостол и св. отец и семи соборов творить знамение честного креста тремя первыми перстами десной руки, и кто из христиан православных не творит крестного знамения по преданию восточной церкви, сохраняемого от начала веры до сих пор, тот еретик и подражатель арменов; того ради, мы считаем такового отлученным от Отца и Сына и Св. Духа и проклятым». Никейский митрополит сказал, что на тех, кто крестится двумя перстами, а не тремя, «пребудет проклятие трехсот восьмидесяти св. Отец, собиравшихся в Никее и прочих соборов».


В Москву прибыл вторично посланный на Восток Арсений Суханов. Он доставил около 500 древних фолиантов, и Никон, официально поддержанный византийской церковью, организовал из киевских и греческих священнослужителей группу по исправлению книг.


Казалось, он всё делал верно, и тактически, и стратегически. В 1655 году вышла первая исправленная книга «Служебник». Никон и здесь подстраховал себя: работу зачитали на специально созванном соборе, ее одобрили патриарх антиохийский Макарий и митрополит сербский Гавриил.


В следующем году Никон занялся исправлением обрядов. В Москву дошли слухи о том, что многие русские люди недовольны нововведениями патриарха, полностью поддерживаемого царём. Никон продолжал реформы с упорством, упрямством и по привычной схеме: по любому значительному вопросу созывались соборы, патриарх умело руководил ими. Авторитет Никона, его воля делали свое дело: с 1653 по 1658 годы серьезных противников нововведений у патриарха не было за исключением протопопа Неронова. После суда над Логгином он был сослан в Спасо-Каменский монастырь, но не прекратил борьбу, восстанавливая людей Севера против патриарха. Вскоре протопопу удалось бежать, он прибыл в Москву, скрывался у надежных людей.


В 1656 году собор предал его анафеме. Некоторые специалисты называют сей акт началом раскола. Неронов вскоре после приговора добровольно прибыл к Никону, патриарх простил его, состоялось примирение, чисто внешнее.


Поддержанный Восточной церковью и папой римским Никон, видимо, был уверен в правильности избранного пути и в победе реформ. Только этим можно объяснить пренебрежительное отношение к противникам, которые, следует помнить, появились у него ещё в 1653 году, когда московские священники подали царю челобитную «против Никона в защиту двоеперстия, хотя двоеперстие стало возбраняться лишь с 1655–1656 годов». Да и ропот «снизу» — от прихожан — должен был насторожить Никона.


Оценивая деятельность Никона-реформатора и последствия его деятельности, необходимо помнить, что серьезные религиозные реформы во всех странах и во все времена сопровождались крупными социальными волнениями. Египетский фараон в 1419–1400 годах до н. э. Аменхотеп IV пытался осуществить религиозную реформу, ввел новый государственный культ бога Атона, сделал столицей государства город Ахетатон, сам принял имя Эхнатон («угодный богу»). Конечной целью фараона было усиление светской власти, снижение роли фиванских жрецов, представлявших могущественную силу и фактически руководивших фараонами и Египтом. Эхнатон дал Египту новую религию. Прошло несколько лет после его смерти, и от реформ фараона ничего не осталось, город Ахетатон был безжалостно разрушен, а по отрывочным сведениям можно сделать вывод, что возврат к старым порядкам сопровождался жестокостями и кровопролитиями.


В XV веке н. э. во многих странах Европы началась Реформация. Ян Гус (1371–1415) ректор Пражского (Карлова) университета являлся идеологом чешской Реформации. Он выступал против засилья католической церкви, торговли индульгенциями, за возвращение к принципам раннего христианства, за уравнивание в правах мирян с духовенством. Церковный собор в Констанце осудил Яна Гуса, объявил его еретиком, ректора сожгли на костре, а спустя четыре года в Чехии вспыхнули Гуситские войны, продолжавшиеся с 1419 по 1437 годы.


Ульрик Цвингли (1484–1531), активный деятель Реформации в Швейцарии, погиб в войне между католическими и протестантскими кантонами…


Религиозные волнения и даже войны прокатились в XV–XVII веках практически по всем цивилизационным центрам земного шара.


В 1655–1656 годах Никон повел борьбу с двоеперстием. В Москве отреагировали на это без лишнего волнения. Поклонники старинной обрядности считали нововведения ересями, патриарх Московский называл еретиками своих противников. У обеих противоборствующих сторон были доброжелатели во всех слоях общества. Сочувствовала сторонникам старых обрядов царица Мария Ильинична Милославская.


Немало противников нововведения было и в других городах России, например во Владимире, Нижнем Новгороде, в Муроме. Но на открытое возмущение не решался при Никоне никто. Лишь монахи Соловецкого монастыря в 1657 году высказались резко против реформы в церкви, но ни патриарх Московский, ни царь Алексей Михайлович в тот год не подумали даже о том, какую мощь несет в себе протест монахов Соловецкого монастыря, какую роль сыграет эта обитель в деле раскола.


Впрочем, царь в 1657 году думал больше о своих взаимоотношениях с Никоном, чем о последствиях начавшейся реформы в православной церкви. Патриарх Московский приобрел не без помощи самого царя громадную власть. Сначала Алексей Михайлович, а затем и все приближенные, и весь народ стали называть «Никона не „великим господином“, как обыкновенно величали патриарха, а „великим государем“, каковым титулом пользовался только патриарх Филарет как отец государя» (Платонов, стр. 435). Никону нравилось это отношение к себе. В своих грамотах он вскоре сам стал величать себя «великим государем». С каждым днем самомнение и гордость Никона росли. В Служебнике 1655 года он открыто сравнял себя с царем: «Да даст же Господь им государям (т. е. Алексею Михайловичу и патриарху Никону)… желание сердце их…» (там же). Подобное высокомерие и заносчивость не могли не подействовать на царя. Он был моложе Никона почти на 25 лет. Он обязан был этому человеку многим. В конце концов, Никон был для Алексея Михайловича старшим, мудрым другом. Но дружба дружбой, а… власть делить с Никоном (а то и отдавать её Никону) царь не хотел, не мог. Да ему это сделать не дали бы бояре!


Они не раз говорили царю о чрезмерном возвышении Никона, который ещё в 1653 году на соборе в Москве грубо ответил Неронову, требующему призвать на важный форум царя: «Мне и царская помощь не годна и не надобна!»


Алексей Михайлович долго терпел надменное поведение патриарха Московского, в 1656 году он ещё во многом, если не полностью, доверял своему другу. Некоторые историки считают, например, что по инициативе Никона царь объявил войну Швеции, неудачную для России. И в 1657 году отношения между «государями» были нормальными, иначе не объяснить тот факт, что патриарх начал возводить монастырь в сорока километрах от Москвы на берегу Истры. Алексей Михайлович присутствовал на освящении небольшой деревянной церкви, с которой началось строительство новой обители, ему понравилось выбранное его лучшим другом место. «Как Иерусалим!» — воскликнул чувствительный царь, осмотрев окрестности будущего монастыря. И не нашелся бы в тот миг человек, который рискнул бы сказать, что через год дружбе царя и патриарха придет конец.


Летом 1658 года Алексей Михайлович давал большой обед по случаю приезда в Москву грузинского царевича Теймураза. Всегда ранее на подобные мероприятия Никон приглашался в первую очередь. Он к этому привык. Он даже подумать не мог о том, что друг «государь» не пригласит его, своего друга «государя» на обед! Он был ошеломлен случившимся — так неожиданно его не пригласили в царские покои. Он очень хорошо знал мягкого Алексея Михайловича, чтобы предусмотреть этот ход царя. Он не мог поверить в то, что его друга «государя» может кто-то из приближенных бояр «перехватить» у Никона и «повести» так же, как Никон до лета 1658 года водил по сцене жизни русского монарха. Самоуверенность, чрезмерно завышенная самооценка подвели Никона в ответственнейший момент его жизни. Он не понял важности этого момента. Он не догадался, что те, кто «перехватил» у него из рук царя, взяли самого Никона в крепкие руки и, пользуясь слабостями его, повели патриарха от одной беды к другой, от одного поражения к другому. Удивительно! Всевластный Никон, прошедший, казалось бы, через все испытания, зарекомендовавший себя как истинный патриот православной веры, борец за ее чистоту, умелый организатор, требовательный руководитель, вдруг стал делать шаги, которые свойственны разве что юным созданиям, избалованным негой, роскошью и безраздельным вниманием.


Никон не мог перенести такой несправедливости и обиды. Он послал своего боярина Дмитрия во дворец якобы по срочному церковному делу. Грузинский царевич важно шествовал сквозь толпу, дорогу в которой расчищал для важного гостя окольничий Хитрово. Он бесцеремонно бил направо налево палкой, не обращая внимания на саны и чины. Досталось и патриаршему боярину. Тот возмутился: «Я патриарший человек, иду во дворец по делу! Напрасно бьёшь меня, Богдан Матвеевич!» Хитрово, однако, повёл себя напористо. «Не дорожись!» — грубо крикнул он и ударил Дмитрия палкой по лбу.


Незаслуженно обиженный на виду честного люда боярин заплакал горькими слезами и поспешил к патриарху. Тот, не понимая, что же произошло, написал царю письмо с жалобой на Хитрово. Но разве окольничий без ведома царя мог бы так вести себя по отношению к патриаршему боярину, князю Дмитрию? Вряд ли! Этого не понял Никон, не мог понять. Слишком он был уверен в себе, в своем друге — царе (!) Алексее Михайловиче. Не знал он, что у царей настоящая дружба (когда всё пополам, когда для друга ничего не жалко, кроме, естественно, любимой женщины) может быть только с царями, что даже если и существует в природе, в человеческом обществе мифическая возможность дружбы неравных на равных, то только не с царями. Не знал он, человек искренний во всех своих делах, что и у настоящей дружбы есть ограничения, что даже самый верный, самый лучший в мире друг не поделится с другом 1) своей любимой (или своим любимым) и 2) своей властью. Друг может поделиться табачком, куском хлеба, может спасти друга ценой собственной жизни, но свою любимую и свою власть он не отдаст другу.


Алексей Михайлович прочитал письмо с просьбой судить окольничего за оскорбление патриаршего боярина и лично ответил своему другу, что когда время позволит, он свидится с Никоном и обсудит возникшую проблему. Прошло несколько дней. Дел у Алексея Михайлович было много, времени (и желания) заниматься разбирательством инцидента у него не было.


Восьмого июля, на праздник иконы Казанской Богородицы, царь не прибыл в храм Казанской Божией Матери, где по обыкновению патриарх служил со всем собором, а еще через два дня Алексей Михайлович не явился в Успенский собор, где Никон служил по случаю праздника ризы Господней. Патриарх посылал людей к царю узнать, что же случилось. С ответом явился спальник, князь Юрий Ромодановский. Он объявил, что царь гневен на патриарха. Тот, не скрывая удивления, спросил о причинах гнева царского.


Из состоявшейся перепалки между спальником и патриархом любому человеку было бы ясно, что царь наконец-то решил стать полноправным самодержцем Российским, что он созрел для этой роли, что его поддерживают бояре, что у Никона нет ни одного шанса победить в неравной схватке… Ромодановский поставил точку в споре, громогласно заявив: «Отныне не пишись и не называйся великим государем; почитать тебя впредь не будем».


Никон был оскорблён, унижен, обижен лучшим своим другом! Все его последующие действия говорят, во-первых, о том, что он такого удара не ожидал, во-вторых, что он действительно серьезно мечтал о концентрации в своих руках полной власти; в-третьих, что даже важнейшие для государства церковные реформы он проводил до размолвки с царем, ведомый тщеславными надеждами. В самом деле, если бы Никон мечтал только о делах церковных, о завершении начатой им Реформации в русской церкви, то он легко бы смирился с положением, какое занимал до него тот же патриарх Иосиф, не стремившийся в дружеские царские объятия, а также другие патриархи (кроме Филарета).


Проведение реформ от этого не пострадало бы, скорее наоборот, — выиграло бы, если учесть, что Алексей Михайлович полностью поддерживал все инициативы Никона, касающиеся нововведений.


Но реформы нужны были патриарху не как цель, но как средство.


Несколько часов он обдумывал ситуацию и вдруг решил отречься от патриаршей кафедры. Патриарший дьяк Каликин, боярин Зюзин, друг Никона, уговаривали его, просили не делать этого, не гневить царя. Патриарх был искренно упрям.


Слова близких и верных ему людей (мало было верных людей у сурового Никона даже среди священнослужителей!) заставили призадуматься патриарха. Но слишком он был наивным и искренним, чтобы в тот миг взвесить все «за» и «против», чтобы найти верное политическое решение не очень уж сложной политической задачи. Он разорвал начатое письмо царю, сказал: «Иду!» и пошёл в Успенский собор.


Отслужив литургию, Никон повелел народу не расходиться, прочел несколько отрывков из Златоуста и сказал: «Ленив я стал, не гожусь быть патриархом, окоростевел от лени и вы окоростевели от моего неучения. Называли меня еретиком, иконоборцем, что я новые книги завел, камнями хотели меня побить; с этих пор я вам не патриарх…»


В Успенском соборе зашумел народ, не зная, как реагировать на отречение патриарха. А он продолжал говорить гневные слова. Не все его слышали. Но все понимали, что без государева указа дело решенным быть не может. Никон переоделся в ризнице, написал царю письмо и вышел к народу в мантии и черном клобуке, сел на последней ступени амвона.


Царь узнал о случившемся, но в Успенский собор не явился, чтобы утешить друга, помочь ему в трудную минуту. Алексей Михайлович послал к Никону князя Трубецкого и Родиона Стрешнева, тем самым еще раз дав понять патриарху, кто есть в Российской державе государь и самодержец.


Началась словесная перепалка. Никон злился, отрицал предъявляемые уже второй раз обвинения в том, что он по собственной воле стал называть себя великим государем, что — опять же по собственной воле, — он занимается царскими делами… Несправедливы были обвинения! И Никон имел право возмущаться, перечить царским посланникам. Но, ругаясь с боярами, он опускался в глазах собравшихся до уровня бояр. И все присутствующие в Успенском соборе относились к этому как к должному! А Никон этого не замечал!!



Опубликовано: 07 июля 2010, 08:38     Распечатать
 

 
электронные книги
РЕКЛАМА
онлайн книги
электронные учебники мобильные книги
электронные книги
Полезное
новинки книг
онлайн книги { электронные учебники
мобильные книги
Посетители
электронные книги
интернет библиотека

литература
читать онлайн
 

Главная   |   Регистрация   |   Мобильная версия сайта   |   Боевик   |   Детектив   |   Драма   |   Любовный роман   |   Интернет   |   История   |   Классика   |   Компьютер   |   Лирика   |   Медицина   |   Фантастика   |   Приключения   |   Проза  |   Сказка/Детское   |   Триллер   |   Наука и Образование   |   Экономика   |   Эротика   |   Юмор