File engine/modules/ed-shortbar/bar.php not found.
Библиотека книг онлайн
  Добавить в Избранное   Сделать Стартовой  
книги
 
  Search  
электронная библиотека
онлайн библиотека
Главная     |     Регистрация     |     Мобильная версия сайта     |     Обратная связь     |     Карта сайта    |     RSS 2.0
библиотека
     
» Кен Фоллетт Человек из Санкт-Петербурга

 

Кен Фоллетт Человек из Санкт-Петербурга

Кен Фоллетт Человек из Санкт-Петербурга

Глава 9


– Что случилось? – спросила Шарлотта.



– А в чем дело?



– У вас такой вид, словно вы увидели призрак.



– Просто вы мне напомнили одного человека. Расскажите-ка мне все-все о себе.



Она нахмурилась. Ей показалось, что у него охрип голос.



– Вы, кажется, простудились, – проговорила она.



– Я никогда не простужаюсь. Ну так, какие же ваши самые первые воспоминания?



На секунду она задумалась.



– Я выросла в загородном фамильном доме Уолденов, в Норфолке. Это великолепное здание из серого камня с чудесным садом. Летом мы обычно пили там чай, сидя под каштаном. Должно быть, мне было года четыре, когда мне впервые позволили пить чай с мамой и папой. Это было очень скучно. На лужайке перед домом не было ничего интересного. А меня всегда тянуло пойти за дом, к конюшням. Однажды для меня оседлали ослика и разрешили покататься верхом. Я видела, как это делают другие, и решила, что сумею справиться. Мне велели сидеть смирно, а не то я упаду, но я им не поверила. Сначала кто-то из взрослых взял поводья и водил ослика вперед-назад. Затем мне разрешили самой взяться за поводья. Все казалось очень простым, и я пришпорила ослика, так как часто видела, как пришпоривают лошадей, но в следующую же секунду я была уже на траве, вся в слезах. Мне даже не верилось, что я на самом деле упала! – Воспоминание вызвало у нее новый взрыв смеха.



– Похоже, у вас было счастливое детство, – произнес Феликс.



– Вы бы так не говорили, знай вы мою гувернантку. Ее зовут Марья, и она настоящая русская баба-яга. «У маленьких девочек всегда чистые руки» – вот ее любимое выражение. Теперь она постоянно сопровождает меня повсюду.



– Тем не менее, вас хорошо кормили, одевали, вы никогда не страдали от холода, а если болели, то тут же приходил доктор.



– Разве все это делает человека счастливым?



– Мне бы этого было достаточно. А какие ваши самые лучшие воспоминания?



– Когда папа подарил мне пони, – ответила она без промедленья. – Мне ужасно хотелось пони, и вот моя мечта сбылась. Я никогда не забуду тот день.



– А какой он?



– Кто? Феликс смутился.



– Лорд Уолден.



– Папа? Ну...



«Хороший вопрос», – подумала Шарлотта. Для незнакомца Феликс проявил к ней удивительный интерес. Но еще больший интерес она сама испытывала к нему. В его вопросах вдруг прозвучала такая грусть, которой не было еще несколько минут назад. «Возможно, это из-за того, что его собственное детство было безрадостным», – подумалось ей. Она пояснила:



– Мне кажется, что папа ужасно хороший человек...



– Но?



– Но он относится ко мне, как к ребенку. Я знаю, что, вероятно, жутко наивна, но я и останусь такой, если не буду учиться. Он не станет объяснять мне все, как... ну, как это делаете вы. Ужасно смущается, когда речь заходит о... мужчинах и женщинах, ну, понимаете, а когда говорит о политике, то взгляды его кажутся немного, скажем так, старомодными.



– Это вполне естественно. Всю жизнь он получал, что хотел, и безо всяких трудностей. Вполне понятно, что он считает мир превосходным, за исключением нескольких маленьких проблем, которые со временем решатся сами собой. Вы любите его?



– Да, правда бывают моменты, когда я его ненавижу.



Под пристальным взглядом Феликса она вдруг почувствовала себя неуютно. Он словно впитывал в себя ее слова и запечатлевал малейшее движение лица.



– Папа удивительно симпатичный человек. А почему вас так это интересует?



Он улыбнулся ей странной, загадочной улыбкой.



– Всю свою жизнь я борюсь с сильными мира сего, но мне редко доводится разговаривать с кем-либо из них.



Шарлотта понимала, что причина совсем не в этом, и слегка задумалась, почему же он ей лжет. Возможно, его что-то смущало. Обычно именно по этой причине люди не всегда были с ней откровенны. Она заметила:



– Я отношусь к сильным мира сего не в большей степени, чем любая из собак моего отца.



Он улыбнулся.



– Расскажите мне о вашей матери.



– У нее слабые нервы. Иногда ей приходится принимать лауданум.



– Что такое лауданум?



– Лекарство, содержащее опиум.



Он удивленно вскинул брови.



– Это может быть опасным.



– Почему?



– Я всегда считал, что прием опиума ведет к распаду личности.



– Вовсе нет, если это делается в медицинских целях.



– А, вот как.



– Вы скептичны.



– Я всегда такой.



– Что вы имеете в виду?



– Я хочу сказать, что если ваша мать нуждается в опиуме, то видимо, она скорее несчастлива, чем больна.



– Отчего же ей быть несчастливой?



– Вам лучше знать, она ваша мать.



Шарлотта задумалась. Была ли маман несчастлива? Совершенно очевидно, что довольной, как, например, папа, она не была. Она слишком много нервничала, часто безо всякого повода выходила из себя.



– Она неспокойна, – проговорила Шарлотта. – Но я не нахожу причин для ее несчастья. Возможно, на нее подействовало то, что она покинула родину.



– Это вполне вероятно, – сказал Феликс, но голос его прозвучал не слишком уверенно.



– А у вас есть еще братья или сестры?



– Нет. Моя лучшая подруга кузина Белинда. Мы с ней одного возраста.



– А другие друзья у вас есть?



– Друзей нет, просто знакомые.



– А другие кузены и кузины?



– Братья-двойняшки, шести лет. Конечно, в России у меня полно двоюродных братьев и сестер, но я никогда их не видела. За исключением Алекса, который намного меня старше.



– А чем вы собираетесь заняться в жизни?



– Ну и вопрос!



– Так вы не знаете?



– Я еще не решила.



– И каковы варианты?



– На самом-то деле, это очень существенный вопрос. Я хочу сказать, что от меня ждут, что я выйду замуж за молодого человека моего сословия и заведу детей. Вероятно, мне придется выйти замуж.



– Почему?



– Ну, видите ли, после папиной смерти замок Уолденов не перейдет ко мне. – Почему же нет?



– Он сопутствует титулу, а я не могу стать графом Уолденом. Поэтому дом достанется Питеру, старшему из близнецов.



– Понимаю.



– А зарабатывать себе на жизнь я не смогла бы.



– Отлично бы смогли.



– Меня ничему не учили.



– Ну, так научитесь сами.



– Чем бы я смогла заняться, по-вашему?



Феликс пожал плечами.



– Разводите лошадей. Откройте магазин. Идите куда-нибудь служить. Станьте профессором математики. Напишите пьесу.



– Вы говорите так, словно я могу заняться тем, чем захочу.



– Я уверен в этом. Но у меня возникла вполне серьезная идея. Вы превосходно владеете русским – вы могли бы переводить на английский русские романы.



– Вы действительно думаете, что я смогла бы?



– У меня нет ни тени сомнения.



Шарлотта закусила губу.



– Почему так получается, что вот вы в меня верите, а мои родители нет?



Минуту он подумал, а затем проговорил с улыбкой:



– Если бы я вас воспитывал, вы бы непременно жаловались, что вас заставляют слишком много заниматься серьезными вещами и не отпускают на балы.



– У вас нет детей?



Он отвернулся.



– Я не был женат.



Шарлотту это поразило.



– А вы когда-нибудь хотели жениться?



– Да.



Она понимала, что не следует углубляться в эту тему, но ей ужасно хотелось узнать, какова же была романтическая сторона жизни этого странного человека.



– Что же помешало?



– Девушка вышла за другого.



– Как ее звали?



– Лидия.



– Так зовут мою мать.



– В самом деле?



– До замужества она была Лидия Шатова. Если вы жили какое-то время в Санкт-Петербурге, то, наверняка, слышали о князе Шатове.



– Да, слышал. У вас есть часы?



– Нет. А почему вы спрашиваете?



– У меня тоже нет.



Оглянувшись, он увидел часы.



Проследив за его взглядом, Шарлотта воскликнула:



– Бог мой, уже пять! А я собиралась вернуться домой до того, как мама спустится к чаю.



Она поднялась.



– У вас будут неприятности? – спросил он, тоже вставая.



– Наверное.



Она повернулась к выходу из кафе.



– О, Шарлотта, – сказал он.



– Что такое?



– Вы не могли бы заплатить за чай? Я ведь очень беден.



– Конечно, я заплачу.



Он взял из ее ладони шестипенсовик и пошел к прилавку. «Смешно, о чем приходится помнить, когда ты не в светском обществе», – пронеслось в голове у Шарлотты. «И что бы подумала Марья, если бы увидела, как я угощаю чаем незнакомого мужчину. Ее бы, наверное, хватил удар».



Отдав ей сдачу, он придержал дверь при выходе.



– Я немного провожу вас.



– Спасибо.



Феликс взял ее за руку, и они пошли вдоль улицы. Во всю грело солнце. В их сторону двинулся полицейский, и Феликс заставил Шарлотту остановиться и сделать вид, что она рассматривает витрину. Полицейский прошел мимо.



– Почему вы не хотите, чтобы он вас видел? – спросила она.



– А вдруг они разыскивают участников того марша?



Шарлотта нахмурилась. Это показалось ей несколько неправдоподобным, но он в таких делах разбирался лучше.



Они пошли дальше.



– Я люблю июнь, – заметила Шарлотта. – В Англии отличный климат.



– Вы так думаете? Значит, вы никогда не были на юге Франции.



– А вы, очевидно, бывали там.



– Мы ездим туда каждую зиму. У нас вилла в Монте-Карло.



Тут ее вдруг осенило.



– Но ведь вы не думаете, что я хвастаюсь.



– Конечно, нет. Он улыбнулся.



– Наверное, вы догадались, что я придерживаюсь того взгляда, что богатства следует стыдиться, а не гордиться им.



– Вероятно, я должна была об этом догадаться, но вот не догадалась. Значит, вы теперь меня презираете?



– Нет, но ведь и богатство принадлежит не вам.



– Вы самый интересный человек, которого я когда-либо встречала, – проговорила Шарлотта. – Могли бы мы еще увидеться?



– Да, – ответил он. – А платок у вас найдется?



Она вынула из кармана носовой платок и дала ему. Он высморкался.



– Вы уже простудились, – заметила она. – У вас глаза слезятся.



– Наверное, вы правы.



Он вытер глаза.



– Встретимся в этом кафе?



– Это не очень-то привлекательное место, не правда ли? – сказала она. – Давайте придумаем что-нибудь другое. Я знаю! Пойдем в Национальную Галерею. А там, если я вдруг увижу знакомых, мы сделаем вид, что каждый из нас пришел сам по себе.



– Договорились. Может быть, послезавтра в два часа?



– Прекрасно.



Тут ей пришло в голову, что, возможно, она не сможет отлучиться из дома.



– А если что-нибудь случится, и мне придется отменить встречу, могу я дать вам знать?



– Ну... я... не сижу на одном месте...



Тут он сообразил, что такое вполне возможно.



– Вы всегда можете оставить для меня записку у миссис Бриджет Кэллэхэн, Кэмден-Таун, Корк-стрит, девятнадцать.



Она повторила адрес.



– Дома я запишу его. Мой дом всего в нескольких сотнях ярдов отсюда.



Она помедлила.



– Здесь мы расстанемся. Надеюсь, вы не обидитесь, но лучше, если никто не увидит меня с вами.



– Обижусь? – произнес он с этой своей странной, загадочной улыбкой. – О, нисколько.



Она протянула руку.



– Прощайте.



– Прощайте.



С этими словами он крепко сжал ей ладонь. Она повернулась и ушла. «Дома, наверняка, меня ждут неприятности», – подумала она. – «Обнаружится, что меня нет дома и начнутся расспросы. Скажу, что пошла прогуляться в парк. Им это не понравится».



Но ей было все равно, понравится им это или нет. Теперь у нее был настоящий друг. Она чувствовала себя счастливой.



Дойдя до ворот своего дома, она обернулась. Он продолжал стоять там, где они расстались, и смотрел ей вслед. Она осторожно помахала ему. Он тоже помахал в ответ. У него был очень грустный, одинокий вид. Даже беззащитный. «Глупо так думать, – сказала она себе, вспоминая, как смело он бросился ей на помощь в той толпе. – Он очень сильный человек».



Она вошла во двор и поднялась по ступенькам парадного входа.



* * *

Уолден вернулся в загородное поместье с неприятнейшим чувством в желудке. Из Лондона он умчался перед самым обедом, как только полицейский художник закончил рисовать лицо преступника; по дороге, не останавливая машины, заправился тем, что было приготовлено в корзинке для пикника и бутылкой Шабли. Ко всему прочему, он сильно нервничал.



Сегодня должна была состояться следующая его встреча с Алексом. Он догадывался, что тот подготовил контрпредложение и дожидался лишь телеграфного сообщения о том, что царь одобряет его. Уолден надеялся, что российское посольство сообразит передать депеши на имя Алексея в замок Уолденов. Он также надеялся, что это контрпредложение окажется достаточно разумным, и он сможет представить его Черчиллю как свою победу.



Ему не терпелось сразу же приступить к делу, но он прекрасно знал, что на практике несколько минут не играли никакой роли, да и невыгодно было проявлять особенную горячность во время переговоров. Поэтому он немного помедлил в холле, собрался с мыслями и только после этого вошел в Восьмиугольную гостиную (Октагон).



Алекс в раздумье сидел у окна, рядом нетронутый поднос с чаем и булочками. Взглянув на вошедшего, он с живостью спросил:



– Что случилось?



– Этот человек появился, но, боюсь, мы упустили его, – ответил Уолден.



Алекс отвернулся.



– Он приходил, чтобы убить меня.



Волна сочувствия охватила Уолдена. Алекс был молод, наделен огромным бременем ответственности, вдали от родных мест, и вот за ним охотится убийца. Но ни в коем случае нельзя было позволить ему пребывать в меланхолии. Бодрым голосом Уолден начал объяснять ситуацию.



– Теперь у нас есть описание внешности этого человека – полицейский художник нарисовал его портрет. Еще день-два и Томсон поймает его. А здесь ты в безопасности.



– здесь ему тебя не найти.



– Мы считали, что и в отеле я в безопасности – но он все-таки разыскал меня.



– Второй раз этого не случится.



«Плохое начало для переговоров», – подумал Уолден. Надо было каким-то образом отвлечь Алекса от невеселых мыслей.



– Ты уже пил чай? – спросил Уолден.



– Я не голоден.



– Тогда давай пройдемся, нагуляешь аппетит к ужину.



– Хорошо. Алекс поднялся.



Уолден захватил с собой ружье, на зайцев, как объяснил он Алексу, и они отправились в сторону фермы. За ними, на расстоянии десяти ярдов, следовала пара телохранителей, присланных Безилом Томсоном. Уолден показал Алексу свою свиноматку-рекордсменку, Принцессу Уолден.



– Два года подряд она завоевывает первый приз на сельскохозяйственной выставке Восточной Англии, – похвастался он.



Алекс пришел в восторг от добротных кирпичных коттеджей арендаторов, высоких, выкрашенных белым, амбаров и великолепных коней-тяжеловозов.



– Разумеется, от всего этого я никаких доходов не получаю, – продолжал Уолден. – Все тратится на улучшение поголовья, дренажные работы, строительство, огораживание... но всем этим дается пример подражания для арендаторов. А к тому времени, когда я умру, родовая ферма будет стоить гораздо больше, чем когда я унаследовал ее.



– У нас в России невозможно вести сельское хозяйство подобным образом, – заметил Алекс.



«Отлично, – подумал Уолден. – Вот он уже переключился на другой предмет».



Алекс тем временем продолжал.



– Наши крестьяне не станут применять новые методы, пользоваться новыми орудиями, следить за их исправностью. Психологически, если не юридически, они все еще крепостные. Когда случается неурожай и наступает голод, знаете, что они делают? Сжигают пустые амбары.



На южной делянке работники косили сено. Сэмьюел Джоунс, старший из дюжины косцов, первым закончил свою полосу. Держа в руке косу, он подошел к Уолдену и поприветствовал его, коснувшись своей кепки. Уолден пожал его мозолистую ладонь. У него было ощущение, будто он сжал камень.



– Ваше сиятельство выбрали время, чтобы посетить ту выставку в Ланнане? – спросил Сэмьюел.



– Да, я был там, – ответил Уолден.



– Вы видели там сеноуборочную машину, о которой говорили? На лице Уолдена отразилось сомнение.



– Сэм, это великолепная техническая новинка, но я не знаю...



Сэм согласно кивнул.



– Машина никогда не выполнит работу так же тщательно, как человек.



– С другой стороны мы смогли бы закончить сенокос за три дня вместо двух недель и не бояться, что вдруг пойдет дождь. А потом могли бы сдать комбайн в аренду.



– И работников понадобится меньше, – проговорил Сэм.



Уолден сделал вид, что недоволен замечанием.



– Нет, – сказал он. – Я никого не собираюсь увольнять. Просто не станем нанимать цыган на время сбора урожая.



– Особой разницы не будет, милорд.



– Верно. К тому же, не знаю, как это воспримут люди, ты же знаешь молодого Питера Доукинса. Он всегда готов устроить бучу.



Сэм пробурчал что-то невнятное.



– В любом случае, – продолжил Уолден, – мистер Сэмсон на следующей неделе поедет взглянуть на эту машину.



Мистер Сэмсон был местным бейлифом.



– Послушай-ка! – воскликнул Уолден, будто ему в голову вдруг пришло озарение. – А ты не хотел бы отправиться вместе с ним, Сэм?



Сэм сделал вид, что предложение его нисколько не взволновало.



– В Ланнанн? Да я был там в 1888 году. Не очень-то понравилось.



– Ты мог бы поехать поездом вместе с мистером Сэмсоном, может быть, захватишь и юного Доукинса посмотреть на эту машину, пообедаешь в Лондоне и вернешься обратно. – Не знаю, что на это скажет моя хозяйка.



– Мне бы хотелось знать твое мнение об этой машине.



– Что ж, пожалуй, интересно было бы взглянуть на нее.



– Значит, решено. Я распоряжусь, чтобы Сэмсон все устроил.



С заговорщицким видом Уолден добавил.



– А миссис Джоунс дай понять, что будто я тебя чуть не силой заставил туда поехать.



Сэм усмехнулся.



– Так и сделаю, милорд.



Косьба почти закончилась. Работники сложили косы. Лишь на последних, еще не скошенных ярдах поля могли теперь прятаться зайцы. Подозвав Доукинса, Уолден дал ему ружье.



– Ты хорошо стреляешь, Питер. Посмотрим, сможешь ли подстрелить одного зайчишку для себя, а другого для поместья.



Чтобы не мешать стрелку, все встали на краю поля и вскоре была скошена последняя трава, так что зайцам уже негде было укрыться. Выскочило четыре зверька, и Доукинс уложил сначала двоих, а потом еще одного. От звука выстрелов Алекс поморщился.



Уолден забрал ружье и одного зайца, и они с Алексом направились к замку. Алекс был восхищен поведением Уолдена.



– Вы прекрасно умеете обращаться со своими работниками, – сказал он. – А вот мне никогда не удавалось найти нужную грань между строгостью и щедростью.



– Для этого нужна практика, – ответил Уолден. Он поднял зайца повыше.



– Собственно, он нам в доме не нужен – но я взял его, чтобы напомнить им: зайцы мои, а те, что им перепадают, это подарок от меня, а вовсе не принадлежит им по праву.



«Будь у меня сын, – подумал Уолден, – вот так я бы объяснил ему суть дела».



– Иными словами, следует идти путем дискуссий и компромиссов, – проговорил Алекс.



– Да, это наилучший способ, даже если приходится чем-то жертвовать.



Алекс улыбнулся.



– Что и возвращает нас к проблеме Балкан. «Слава Богу, наконец-то», – пронеслось в голове Уолдена.



– Так я подытожу? – сказал Алекс. – Итак, мы готовы сражаться с Германией на вашей стороне, и вы готовы признать наше право прохода через Босфор и Дарданеллы. Однако, нам нужно не только право, но и сила, чтобы осуществлять его. Наше предложение, чтобы вы признали весь Балканский полуостров от Румынии до Крита зоной интересов России, не было одобрено вами. Несомненно, вы решили, что таким образом даете нам слишком много. Моя задача состояла в том, чтобы сформулировать более сдержанное требование, которое бы обеспечило нам проход через проливы, одновременно не связывая Британию чрезмерно пророссийской политикой на Балканах.



– Правильно.



«А у него ум точный, как скальпель, – подумал Уолден. – Лишь минуту назад я давал ему отеческие советы, и вот вдруг он ведет себя как ровня, не меньше. Видимо, так и происходит, когда твой сын взрослеет».



– Сожалею, что все тянулось слишком долго, – продолжал Алекс. – Мне пришлось через русское посольство отправлять в Петербург шифрограммы, а на это уходит больше времени, чем мне бы хотелось.



– Понимаю, – согласился Уолден, а про себя подумал: «Ну, давай же, выкладывай».



– Между Константинополем и Андрианополем расположена территория примерно в десять квадратных километров – это почти половина Фракии – принадлежащая в настоящее время Турции. Береговая линия ее тянется от Черного моря через Босфор, Мраморное море и Дарданеллы и заканчивается у Эгейского. Другими словами, она закрывает проход из Черного в Средиземное море. – Тут он сделал паузу. – Отдайте нам эту землю и мы на вашей стороне.



Уолден постарался скрыть волнение. Вот это уже настоящий предмет для переговоров.



Вслух же он сказал:



– Проблема по-прежнему в том, что мы не можем отдавать то, что нам не принадлежит.



– Подумайте об открывающихся возможностях в случае войны, – сказал Алекс. – Первая: если Турция будет на нашей стороне, мы и так получим право прохода. Однако, это маловероятно. Вторая: если Турция нейтральна, мы будем рассчитывать на то, что Британия настоит на нашем праве пользоваться проливами, чтобы подтвердить нейтралитет Турции, а если ей это не удастся, то поддержит наше вступление во Фракию. Третья: если Турция окажется на стороне Германии, что наиболее вероятно, то Британия согласится с тем, что Фракия принадлежит нам, как только мы ее завоюем.



– Интересно, как жители Фракии отнесутся к этому, – с сомнением проговорил Уолден.



– Они предпочтут быть частью России, нежели Турции.



– Полагаю, они предпочтут быть независимыми.



Алекс улыбнулся мальчишеской улыбкой.



– Ни вы, ни я, и безусловно, ни одно из наших правительств ни в коей мере не интересуются тем, что могут предпочесть жители Фракии.



– Совершенно верно, – сказал Уолден.



Ему пришлось с этим согласиться. Сочетание юношеского обаяния и зрелой хватки и ума в Алексе постоянно сбивало с толку. Ему все время казалось, что это он направляет ход переговоров, но тут вступал в дело Алекс, и становилось ясно, что направлял все он.



Они поднялись на холм по другую сторону замка Уолденов. Уолден заметил в лесочке охранника, осматривающего окрестности. Его тяжелые коричневые ботинки были покрыты пылью. Стояла сушь – уже целых три месяца не было дождей. Контрпредложение Алекса привело Уолдена в волнение. Что на это скажет Черчилль? Безусловно, часть Фракии могла бы быть отдана русским – кому, собственно, дело до этой Фракии?



Они пересекли огород, где младший садовник поливал салат. Он поприветствовал их, коснувшись кепки. Уолден напрягся, вспоминая имя этого работника, но Алекс опередил его.



– Прекрасный выдался вечер, Стенли, – произнес он.



– Но дождь не помешал бы, ваша светлость.



– Только не слишком сильный, верно?



– Совершенно верно, ваша светлость.



«Алекс быстро учится», – подумал Уолден. Они вошли в дом. Уолден вызвал лакея.



– Пошлю телеграмму Черчиллю о встрече с ним завтра утром. Отправлюсь в Лондон пораньше, на машине, – объяснил он.



– Правильно, – сказал Алекс. – Времени осталось мало.



Лакей, открывший Шарлотте дверь, воскликнул:



– Слава Богу, вы вернулись, леди Шарлотта!



Шарлотта отдала ему пальто.



– Не понимаю, почему вы так говорите.



– Леди Уолден ужасно беспокоится из-за вас, – ответил он. – Она распорядилась, чтобы вы пошли к ней, как только вернетесь.



– Сначала пойду приведу себя в порядок, – сказала Шарлотта. – Леди Уолден сказала «немедленно».



– А я говорю, что пойду сначала приведу себя в порядок.



Шарлотта поднялась в свою комнату.



Она вымыла лицо и распустила волосы. От полученного удара в живот ощущалась тупая боль, руки саднило. Колени, наверняка, были ободраны, но ведь их никто не видел. Зайдя за ширму, она сняла платье. Оно как будто не пострадало. «Никто и не догадается, что я попала в потасовку», – решила она. Тут дверь ее комнаты отворилась.



– Шарлотта!



Это был голос мамы.



Набрасывая халат, Шарлотта подумала: «Бог мой, сейчас у нее будет истерика». С этой мыслью она вышла из-за ширмы.



– Мы просто с ума сходили от беспокойства, – проговорила мать.



Следом за ней в комнату вошла Марья. В ее стальных глазах сквозило неодобрение.



– Ну вот, я здесь, живая и здоровая, так что вам не о чем больше беспокоиться, – парировала Шарлотта.



Мама залилась от возмущения краской.



– Бесстыдница! – закричала она резким голосом. Сделав шаг вперед, она ударила Шарлотту по щеке. Качнувшись назад, Шарлотта так и уселась на постель.



Ее потряс не сам удар, а то, что это оказалось возможным. Раньше маман никогда ее не била. Но эта оплеуха, казалось, причиняла большую боль, чем все удары, полученные ею во время драки в той толпе. Тут на лице Марьи она заметила необычайно довольное выражение.



– Я никогда тебе этого не прощу, – произнесла Шарлотта, прейдя, наконец, в себя.



– Ты еще смеешь говорить о том, что не простишь меня! Охваченная гневом, маман заговорила по-русски.



– А как я могу простить тебя за то, что ты пошла буйствовать с толпой к Букингемскому дворцу?



Шарлотта так и ахнула.



– Откуда ты знаешь?



– Марья видела, как ты маршировала по Моллу с этими... суфражистками. Какой это позор. Тебя могли видеть и другие. Если Его королевское величество узнает об этом, нас отлучат от двора.



– Ах, вот в чем дело.



Щека Шарлотты все еще горела.



– Значит, ты беспокоилась не о моей безопасности, а о репутации семьи, – произнесла она с желчью.



Лицо маман приняло обиженное выражение. Тут встряла Марья:



– Мы беспокоились и о том, и о другом.



– Замолчи, Мария, – оборвала ее Шарлотта. – Твой длинный язык и так уже навлек беду.



– Марья поступила совершенно правильно, – воскликнула маман. – Она не могла не рассказать мне!



– А ты разве не считаешь, что женщины должны иметь право голоса? – задала вопрос Шарлотта.



– Конечно, нет, и у тебя не должно быть таких мыслей.



– Однако, они есть, – ответила Шарлотта. – Вот так-то.



– Ты ничего не понимаешь – ты же еще ребенок.



– Мы всегда возвращаемся к одному и тому же, не правда ли? Я – ребенок и ничего не понимаю. Но кто в ответе за мое невежество? Пятнадцать лет моим воспитанием занималась Марья. А что до моего возраста, ты прекрасно знаешь, что я уже не дитя. Ты бы с огромной радостью выдала меня замуж уже к Рождеству. А некоторые девушки становятся матерями и в тринадцать, и неважно, замужем они или нет.



Мать пришла в неописуемый ужас.



– Кто наговорил тебе такое?



– Конечно, уж не Марья. Она никогда ничего важного мне не объясняла. Точно так же, как и ты.



Тон матери стал почти умоляющим.



– Тебе и не нужны подобные знания – ты ведь леди.



– Вот видишь? Ты хочешь, чтобы я оставалась невеждой. Но я этого не желаю.



Мать запричитала:



– Я лишь хочу, чтобы ты была счастлива.



– Нет, вовсе нет, – упрямо проговорила Шарлотта. – Ты хочешь, чтобы я была такой, как ты.



– Нет, нет, нет! – закричала мать. – Не хочу, чтобы ты была похожа на меня! Не хочу!



Разразившись слезами, она выбежала из комнаты дочери.



Удивленная и пристыженная, Шарлотта глядела ей вслед.



– Вот видишь, что ты наделала, – промолвила Марья.



Шарлотта окинула ее взглядом: серое платье, бесцветные волосы, уродливое лицо, хитроватое выражение глаз.



– Уйди прочь, Марья.



– Ты не представляешь, сколько горя и волнений ты сегодня нам причинила.



Шарлотту так и подмывало сказать: «Если бы ты держала язык за зубами, то никаких волнений бы не было». Но она лишь произнесла:



– Уходи отсюда.



– Выслушай меня, Шарлотта, малышка...



– Для тебя я леди Шарлотта.



– Нет, ты все еще малышка, и...



Схватив ручное зеркальце, Шарлотта швырнула его в Марью. Та завизжала. Снаряд не попал в цель и вдребезги разбился о стену. Марья пулей вылетела из комнаты. «Теперь я знаю, как с ней обращаться», – подумала Шарлотта.



Тут она вдруг осознала, что одержала нечто вроде победы. Довела маман до слез и выгнала из своей комнаты Марью. «Это уже что-то», – решила она. – "Я оказалась сильнее их. Они получили по заслугам, ведь Марья донесла на меня маман, а та ударила меня по щеке. Но я не расхныкалась, не стала просить прощения и не пообещала впредь вести себя примерно. Я ответила им той же монетой. Я должна испытывать гордость.



Тогда почему же я испытываю стыд?"



«Ненавижу себя», – думала Лидия.



"Понимаю, что сейчас чувствует Шарлотта, но не могу признаться ей в этом. Я перестаю владеть собой. Раньше такого не случалось. Я всегда выглядела спокойной и сдержанной. Когда она была маленькой, я смеялась над ее шалостями. Теперь же она взрослая женщина. Боже, что я наделала? Без сомнения, в ней говорит дурная кровь ее отца, Феликса. Что же мне делать? Я полагала, что если сделаю вид, что она дочь Стивена, то Шарлотта и в самом деле станет такой, какой должна быть дочь Стивена – наивной английской барышней. Но все напрасно. Все эти годы та, дурная кровь спала в ней, а теперь проснулась, и вот ее одолевают беспутные гены крестьянских предков из России. Я прихожу в ужас от этого; не знаю, что делать. На мне, на всех нас лежит проклятье, грехи отцов отражаются на детях даже в третьем и четвертом поколениях Когда же я обрету прощение? Феликс анархист, а Шарлотта стала суфражисткой. Феликс аморален, а Шарлотта рассуждает о тринадцатилетних девочках, становящихся матерями. Она не понимает, как ужасно, когда тебя поглощает страсть. Моя жизнь погублена, то же самое будет и с нею. Вот чего я страшусь, вот что доводит меня до слез и истерики. Боже милостивый, не допусти, чтобы она погубила себя! Ведь я живу только ею.



Мне надо спрятать ее. Только бы она поскорее вышла замуж за порядочного юношу прежде, чем собьется с пути и прежде, чем все поймут, что с ней что-то не так. Надо постараться, чтобы до конца светского сезона Фредди сделал ей предложение. Я должна как можно скорее выдать ее замуж! Тогда она не успеет погубить себя, а с парой детишек у нее не останется на это времени. Надо устроить так, чтобы они с Фредди почаще виделись. Она хорошенькая, и из нее выйдет хорошая жена для достаточно волевого человека, который сможет держать ее в руках, для порядочного и сдержанного мужчины, чья любовь не разбудит в ней темных страстей, и кто раз в неделю будет делить с ней ложе, не зажигая света. Фредди это то, что ей надо. С ним ей не придется пройти через то, что довелось испытать мне. Она никогда не узнает, что страсть порочна и разрушительна. Ее дети не унаследуют ее грехов. Она не станет, подобно мне, дурной женщиной. А она ведь думает, что я хочу, чтобы она была похожа на меня. Если бы только она знала. Если бы только знала!"



* * *

Феликс не мог остановить слез.



Прохожие оборачивались и смотрели на него, когда он шел через парк за своим велосипедом. Рыдания сотрясали его, слезы градом текли по лицу. Такого с ним никогда не бывало; он не понимал, в чем дело. Горе поглотило его.



Он нашел велосипед там, где и оставил его, под кустом. Вид знакомого предмета успокоил его. «Что со мной происходит? – подумал он. – У множества людей есть дети. Теперь и я знаю, что у меня есть ребенок. Ну и что из этого?»



Тут он вновь разразился слезами.



Он уселся рядом с велосипедом на сухую траву. «Как она прекрасна», – думал он. Но сейчас он оплакивал не обретенное им, а навсегда потерянное. Целых восемнадцать лет он был отцом, не зная об этом. Все то время, что он бродил по унылым деревням, сидел в темнице, бежал через Сибирь и готовил бомбы в Белостоке, она подрастала. Училась ходить и разговаривать, сама держать ложку и завязывать шнурки на сапожках. Летом играла на зеленой лужайке под каштаном. Как-то раз упала с пони и заплакала. Ее «отец» подарил ей этого пони, в то время, как сам Феликс отбывал каторгу. Летом она носила белые платьица, а зимой надевала шерстяные чулочки. С детства говорила по-русски и по-английски. Но кто-то другой читал ей сказки и играл с ней в пряталки, кто-то другой учил ее здороваться за руку и произносить при этом «Как вы поживаете?», кто-то другой купал ее и расчесывал ей волосы.



Много раз наблюдал Феликс русских крестьян с их детьми и всегда поражался, как те, при такой мрачной, полной лишений жизни, проявляли столько любви и заботливости к своим малышам. Теперь он понял, в чем тут дело: любовь приходила сама, желал ты этого или нет. Вспоминая других людей, Феликс представил себе Шарлотту в разные периоды ее юной жизни: вот она совсем малышка, ковыляющая животиком вперед, вот уже семилетняя сорвиголова, рвущая платья и обдирающая коленки, вот долговязая, неуклюжая десятилетняя девица с пальчиками, перепачканными чернилами, и в коротковатых платьях, а вот уже стеснительная девочка-подросток, хихикающая при виде мальчишек, тайком пользующаяся мамиными духами, безумно любящая лошадей, а потом...



А потом вот эта красивая, смелая, живая, любознательная молодая женщина.



«И я ее отец», – пронеслось у него в голове.



Ее отец.



Что она там такое сказала? «Вы самый интересный человек, которого я когда-либо встречала? Могли бы мы снова увидеться?»



Он уже было приготовился попрощаться с ней навсегда. Когда же понял, что этого не случится, то потерял самообладание. А она подумала, что он простудился. Да, она еще слишком молода и только поэтому может так жизнерадостно щебетать, не замечая, что у человека разрывается сердце.



«Я становлюсь сентиментальным, – подумал он. – Надо взять себя в руки».



Он встал и поднял велосипед. Вытер лицо тем носовым платком, что она дала ему. В углу был вышит колокольчик; ему ужасно захотелось узнать, сама ли она вышивала его. Сев на велосипед, он поехал в Олд-Кент-Роуд.



Наступило время ужина, но он знал, что ничего не сможет есть. Это было к лучшему, так как денег у него оставалось совсем мал, а сегодня вечером он не мог бы заставить себя украсть. Он лишь с нетерпением ждал, когда вновь окажется в своей мрачной, темной комнатушке наедине со своими мыслями. И всю ночь будет переживать каждое мгновение той встречи, от ее выхода из дома до прощального знака рукой.



Он подумал, что ему бы сейчас не помешала бутылка водки, но позволить ее себе не мог.



«Интересно, дарил ли кто-нибудь Шарлотте красный мячик?» – вдруг мелькнула в мозгу мысль.



Вечер выдался теплый, но в городе ощущалась духота. Пабы на Олд-Кент-Роуд уже начали заполняться разряженными женщинами из рабочего сословия и их мужьями, дружками или отцами. У одного из пабов Феликс остановился. Из дверей доносились звуки старенького фортепиано. «Мне просто необходимо, чтобы кто-нибудь улыбнулся мне, – подумал Феликс. – Пусть даже барменша. Полпинты пива мне по карману». Привязав у входа велосипед, он вошел в заведение. Внутри было душно, накурено и пахло особым запахом, типичным для любого английского паба. Вечер еще только начинался, но повсюду раздавался громкий смех и женский визг. Казалось, всем присутствующим было ужасно весело. «Никто так не умеет развлекаться, как бедняки», – подумал Феликс. Он подошел к стойке. Тут музыкант заиграл на пианино новую мелодию, и все запели.



Слова этой глупой, сентиментальной песенки об одиночестве и потерянной любви вновь довели Феликса до слез, и он, так и не заказав себе пива, выскочил из паба.



Он мчался прочь, а вслед ему неслись звуки музыки и раскаты смеха. Но подобное веселье никогда не было ему по душе. Вернувшись в меблирашки, он втащил велосипед в свою комнатенку на верхнем этаже. Снял пальто и кепку и улегся спать. Через два дня он снова с ней увидится. Они пойдут в картинную галерею. «А перед этим надо посетить городскую баню», – решил он. Потерев подбородок, понял, что за два дня приличной бородой ему не обзавестись. Еще раз мысленно вернулся к тому моменту, когда увидел ее, выходящей из дома.



«О чем я тогда думал?» – спросил он сам себя.



И тут он вспомнил.



"Я задавал себе вопрос, знает ли она, где находится Орлов.



Но весь тот день я и не вспоминал потом об Орлове.



Возможно, она действительно знает, где тот прячется. А если нет, то, вероятно, смогла бы это узнать.



Она может помочь мне убить его.



Но способен ли я воспользоваться ею для подобной цели?



Нет, ни за что. Я этого не сделаю. Нет, нет, нет!



Что же со мною происходит?"



В полдень Уолден встретился с Черчиллем в Адмиралтействе. Его сообщение произвело на военно-морского министра сильное впечатление. – Итак, Фракия, – произнес он. – Безусловно, мы могли бы отдать им половину Фракии. Даже если бы они завладели всей Фракией, кому, черт побери, дело до этого!



– Я тоже такого же мнения, – проговорил Уолден. Реакция Черчилля его обрадовала.



– А ваши коллеги согласятся с вами?



– Думаю, согласятся, – ответил Черчилль задумчиво. – Сегодня вечером я увижусь с Греем и Асквитом.



– А как же кабинет министров? – спросил Уолден. Ему вовсе не хотелось, чтобы министры наложили вето на их с Алексом договоренность.



– Переговорю с ними завтра утром. Уолден поднялся.



– Тогда я смогу завтра же вернуться в Норфолк.



– Отлично. А этого чертового анархиста уже поймали?



– Я обедаю сегодня с Безилом Томсоном из специального отдела полиции – вот и выясню у него.



– Держите меня в курсе.



– Непременно.



– И благодарю вас за успешный шаг в переговорах. За предложение – по поводу Фракии, я имею в виду.



С мечтательным выражением Черчилль посмотрел в окно.



– Фракия, – произнес он едва слышно. – Кто вообще когда-либо слышал о ее существовании?



Уолден оставил его, погруженного в свои мысли.



Он был в прекрасном расположении духа, шагая из Адмиралтейства в свой клуб. Обычно он обедал дома, но ему не хотелось утруждать Лидию гостями из полиции, в особенности при ее довольно странном настроении в последнее время. Но она ведь так переживала из-за Алекса. И сам Уолден тоже переживал. Молодой человек был им почти сыном, и если с ним что-нибудь случится... Придя в клуб, он отдал шляпу и перчатки лакею. Беря их у него, тот заметил:



– Прекрасная стоит погода, милорд.



«Погода действительно все эти месяцы отличная, – подумал про себя Уолден, поднимаясь в обеденный зал. – А потом, наверняка, начнутся грозы. Мы еще услышим в августе гром».



Томсон уже ждал его. Вид у инспектора был весьма довольный. «Какое было бы облегчение, если бы террорист был уже пойман», – подумалось Уолдену. Они пожали друг другу руки, Уолден сел. Официант принес меню.



– Итак, – промолвил Уолден. – Вы поймали его?



– Почти, – ответил Томсон.



«Значит, не пойман», – пронеслось в голове Уолдена. У него упало сердце.



– О, черт, – не сдержался он. Подошел официант, подающий вина.



– Не хотите ли коктейль? – спросил Томсона Уолден.



– Нет, благодарю.



Уолден тоже отказался от коктейля, от этой дрянной американской привычки.



– Может быть, стакан шерри?



– Не возражаю.



– Два шерри, – сказал Уолден официанту.



Они заказали суп по-виндзорски и лососину, и Уолден еще попросил принести бутылку рейнвейна. Затем он сказал:



– Понимаете ли вы, насколько важное это дело? Мои переговоры с князем Орловым близки к завершению. Если его сейчас убьют, то все развалится – и с серьезными последствиями для безопасности Британии.



– Я прекрасно все понимаю, милорд, – проговорил Томсон. – Послушайте же, чего мы добились. Имя нашего человека – Феликс Кшессинский. Это весьма труднопроизносимо, так что будем просто называть его Феликсом. Ему сорок лет, он сын деревенского священника, родом из Тамбовской губернии. У полиции Санкт-Петербурга на него имеется обширное досье. Три раза арестовывался, а теперь разыскивается в связи с полудюжиной убийств.



– Боже всемогущий, – прошептал Уолден.



– К тому же, по словам моего коллеги из Петербурга, он умеет изготовлять бомбы и отлично дерется.



Тут Томсон на секунду умолк.



– Вы проявили большое мужество, когда схватили эту бутылку.



Уолден на это лишь едва заметно улыбнулся: ему не хотелось вспоминать тот инцидент.



Подали суп, некоторое время мужчины молча ели. Томсон, не спеша, прихлебывал рейнвейн. Обстановка клуба нравилась Уолдену. Кормили здесь похуже, чем дома, но зато вся атмосфера была успокаивающей. Старые, удобные кресла в курительной, старые, медлительные официанты, выцветшие от времени обои, потускневшая краска. Здесь по-прежнему пользовались газовым освещением. Мужчины, подобные Уолдену, приходили сюда, потому что в их собственных домах все блестело и сверкало, и еще из-за того, что там не хватало мужского общества.



– Вы, кажется, заметили, что почти поймали его, – проговорил Уолден, когда принесли заказанную лососину.



– Я еще не все вам рассказал.



– Ах, вот как.



– В конце мая он пришел в клуб анархистов на Джубили-стрит в Степни. Его там не знали, поэтому он смог наврать им с три короба. Человек он осторожный, и правильно делает, если посмотреть на все его глазами, ведь парочка этих самых анархистов – мои люди. Они и сообщили о его появлении, но тогда я не обратил на это внимания, так как он не вызвал в тот момент особых подозрений. Сказал, что собирается писать книгу. А потом украл пистолет и исчез.



– Не сказав никому, разумеется, в каком направлении.



– Верно.



– Хитрый парень.



Официант собрал тарелки и спросил:



– Не желаете ли по ломтику жаркого, джентльмены? Сегодня у нас баранина.



Они заказали баранину под соусом из красной смородины, жареный картофель и спаржу.



– Составные части для своей бомбы он купил в четырех разных аптеках в Кэмдон-Тауне. Мы спросили там жильцов всех домов, – сказал Томсон и отправил в рот порядочный кусок баранины.



– Какое-то время он жил в доме девятнадцать по Корк-стрит, у вдовы по имени Бриджет Кэллэхэн.



– Но потом переехал.



– Да.



– Черт возьми, Томсон, разве вы не видите, что парень гораздо сообразительнее, чем вы.



Томсон холодно взглянул на него, но промолчал.



– Извините, – сказал Уолден, – мою невежливость, но этот мерзавец не дает мне покоя.



Томсон продолжил:



– Миссис Кэллэхэн утверждает, что выставила Феликса из своего дома, заподозрив что-то неладное.



– Почему же она не сообщила в полицию?



Томсон доел баранину и положил на стол нож и вилку.



– Говорит, что не видела причин. Мне это показалось подозрительным, поэтому я навел о ней справки. Оказывается, ее муж был ирландским мятежником. Возможно, она знала, кто такой наш друг Феликс и проявила к нему сочувствие.



Уолден предпочел бы, чтобы Томсон не называл Феликса «нашим другом».



– Вы полагаете, она знает, где он прячется? – спросил он.



– Если и знает, то не скажет. Правда, я не думаю, что он известил бы ее об этом. Но главное в том, что он может туда вернуться.



– За домом ведется наблюдение?



– Самое тщательное. Один из моих людей уже въехал в нижний этаж под видом жильца. Там он случайно наткнулся на стеклянную палочку, вроде тех, какими пользуются в химических лабораториях. Видимо, этот Феликс готовил свою бомбу прямо в раковине.



Уолден весь так и похолодел при мысли, что в самом сердце Лондона любой человек просто так может купить нужные химикаты, смешать их в раковине и приготовить бутылку адской жидкости, а затем отправиться с ней в люкс отеля в Вест-Энде.



Вслед за бараниной подали порцию сочной печенки.



– Каким будет ваш следующий шаг? – спросил Уолден.



– Портрет Феликса висит в каждом полицейском участке лондонского графства. Рано или поздно его обязательно заметит какой-нибудь наблюдательный бобби, если только преступник не запрется где-нибудь в четырех стенах. Но чтобы ускорить дело, мои люди обходят сейчас все дешевые пансионы и гостиницы и всюду показывают его портрет.



– А если он изменит внешность?



– Для него это будет сложно.



Тут Томсона перебил официант с предложением десерта. Оба собеседника выбрали мороженое. Уолден заказал к нему полбутылки шампанского.



Тем временем Томсон продолжал:



– Он не сможет скрыть ни роста, ни русского акцента. Да и вся внешность у него весьма примечательная. Бороды отрастить он не успеет. Правда, можно сменить одежду, побриться наголо или надеть парик. На его бы месте я предпочел воспользоваться какой-нибудь форменной одеждой – моряка, священника, лакея, например. Но полицейских таким маскарадом не обманешь.



Вслед за мороженым им подали стилтонский сыр, сладкое печенье и клубный марочный портвейн.



У Уолдена было впечатление, что все буквально висело на волоске. Феликс на свободе и Уолдену не будет покоя, пока этого человека не запрут в каталажку, приковав цепями к стене.



Томсон продолжил объяснения:



– Совершенно очевидно, что Феликс один из самых опасных международных террористов. Он прекрасно осведомлен, так, например, он знал, что князь Орлов прибудет в Англию. К тому же, умен и обладает огромной силой воли. Однако, Орлова мы спрятали.



Уолден не совсем понимал, к чему Томсон клонит.



– А вот вы, в противоположность ему, – развивал свою мысль Томсон, – продолжаете, как ни в чем не бывало, разгуливать по лондонским улицам.



– А что тут такого?



– Я бы на месте Феликса занялся сейчас вашей персоной. Следовал бы за вами по пятам, надеясь, что вы приведете меня прямиком к Орлову, или похитил бы вас, и мучил до тех пор, пока вы не сказали бы, где он скрывается.



Уолден опустил голову, чтобы собеседник не увидел мелькнувшего в его глазах страха.



– Каким же образом он сумел бы совершить это один?



– Возможно, у него есть помощник. Я хочу, чтобы вы завели себе телохранителя.



Уолден отрицательно покачал головой.



– У меня есть мой Причард. Он отдаст за меня жизнь – он однажды чуть не сделал это.



– Он вооружен?



– Нет.



– Он умеет стрелять?



– Стреляет отлично. В давние времена он сопровождал меня в Африку, когда я ездил туда охотиться. Вот там он и подверг свою жизнь опасности ради меня.



– Тогда пусть он вооружится пистолетом.



– Хорошо, – согласился Уолден. – Завтра я еду в загородное именье. Там у меня есть револьвер, который я отдам ему.



В завершение ужина Уолден полакомился персиком, а Томсон спелой грушей. Затем они прошли в курительную, где можно было еще выпить кофе. Уолден зажег сигару.



– Пожалуй, ради пищеварения, пройдусь домой пешком.



Он старался произнести эти слова спокойно, но голос его прозвучал непривычно пронзительно.



– Вам не следует этого делать, – сказал Томсон. – Разве вас не ждет экипаж?



– Нет...



– Я был бы за вас спокойнее, если бы с этого момента вы всегда ездили в своем экипаже или авто.



– Что ж, – вздохнул Уолден. – Тогда придется меньше есть.



– А сегодня возьмите кэб. Может, поехать вместе с вами?



– Вы действительно думаете, что это необходимо?



– А вдруг он поджидает вас у выхода из клуба?



– Откуда ему знать, в каком клубе я состою?



– Это легко, стоит лишь заглянуть в справочник «Кто есть кто».



– О, да, конечно.



Уолден сокрушенно покачал головой.



– Я никогда не задумывался о подобных вещах.



Томсон взглянул на часы.



– Мне пора возвращаться в Скотланд-Ярд... вы готовы?



– Конечно.



Они вышли из клуба. Никакого Феликса, подстерегавшего их у выхода, не обнаружилось. Они сели в кэб и доехали до дома Уолдена. Потом в этом же кэбе Томсон отправился к себе в Ярд. Войдя в дом, Уолден вдруг ощутил его пустынность. Он решил пойти к себе в кабинет. Там сел у окна и докурил начатую сигару.



* * *

Он почувствовал острую потребность поговорить с кем-нибудь. Посмотрел на часы: Лидия уже отдохнула после обеда и теперь, должно быть, как раз надевает домашнее платье в ожидании чая и возможных посетителей. Он встал и пошел к ней в комнату.



Она, в халате, сидела перед зеркалом. «У нее измученный вид, – подумал Уолден, – все из-за этих неприятностей». Положив ей руки на плечи, он какое-то время всматривался в ее отражение в зеркале, а потом, наклонившись, поцеловал ее в макушку.



– Феликс Кшессинский, – произнес он.



– Что? – испуганно переспросила она.



– Так зовут нашего террориста. Тебе это говорит что-нибудь?



– Нет.



– Мне показалось, ты будто бы узнала его.



– В нем... есть что-то знакомое.



– Безил Томсон разузнал о нем все. Это настоящий убийца, чрезвычайно опасный. Вполне вероятно, что ты мельком встречала его в Санкт-Петербурге, поэтому-то он и показался тебе знакомым, когда приходил сюда, да и имя его тебе о чем-то напоминает.



– Да, должно быть, так оно и есть.



Уолден подошел к окну и выглянул в парк. Наступил час, когда няньки выводили детишек на прогулку. На дорожках было полно детских колясок, а на скамейках сидели и болтали женщины в немодных одеждах. Уолдену вдруг пришло в голову, что, возможно, у Лидии были какие-то отношения с этим Феликсом в Петербурге, но признаваться в этом она не хотела. Но подобная мысль была слишком скандальной, и он тут же выкинул ее из головы.



– Томсон считает, что, когда Феликс поймет, что Алекс находится в надежном укрытии, он постарается похитить меня, – проговорил Уолден.



Лидия поднялась с кресла и подошла к нему. Обвила руками его талию и положила голову ему на плечо. При этом она не произнесла ни слова.



Уолден погладил ее волосы.



– Теперь я должен всюду ездить на экипаже, а Причарду необходимо иметь при себе пистолет.



Она посмотрела ему в лицо, и к своему удивлению, он увидел в ее глазах слезы. Она сказала:



– Почему такое происходит с нами? Сначала Шарлотта связывается с этими бунтовщицами, теперь подвергается угрозе твоя жизнь – впечатление, словно всех нас подстерегает опасность.



– Чепуха. Тебе никакая опасность не грозит, а Шарлота просто глупая девчонка. А меня будут охранять.



Он погладил ее бедра. Корсета на ней не было, и он ощутил тепло ее тела. Ему захотелось предаться с ней любви, прямо сейчас, при свете дня. Такого у них обычно не бывало.



Он поцеловал ее рот. Она тесно прижалась к нему, и он понял, что и ей тоже хотелось любовной ласки. Такого с ней он не мог припомнить. Взглянул на дверь, собираясь запереть ее. Взглянул на жену, увидел едва заметный кивок головы. По щеке ее скатывалась слезинка. Уолден пошел к двери.



Раздался стук.



– Черт побери! – тихо выругался Уолден.



Отвернувшись от двери, Лидия приложила к глазам платок. В комнату вошел Причард.



– Прошу прощения, милорд. Срочное телефонное сообщение от мистера Безиля Томсона. Они напали на след этого Феликса. Если вы желаете присутствовать при задержании, мистер Томсон через три минуты заедет за вами.



– Подай мне пальто и шляпу, – велел ему Уолден.





Опубликовано: 15 августа 2010, 12:35     Распечатать
 

 
электронные книги
РЕКЛАМА
онлайн книги
электронные учебники мобильные книги
электронные книги
Полезное
новинки книг
онлайн книги { электронные учебники
мобильные книги
Посетители
электронные книги
интернет библиотека

литература
читать онлайн
 

Главная   |   Регистрация   |   Мобильная версия сайта   |   Боевик   |   Детектив   |   Драма   |   Любовный роман   |   Интернет   |   История   |   Классика   |   Компьютер   |   Лирика   |   Медицина   |   Фантастика   |   Приключения   |   Проза  |   Сказка/Детское   |   Триллер   |   Наука и Образование   |   Экономика   |   Эротика   |   Юмор