File engine/modules/ed-shortbar/bar.php not found.
Библиотека книг онлайн
  Добавить в Избранное   Сделать Стартовой  
книги
 
  Search  
электронная библиотека
онлайн библиотека
Главная     |     Регистрация     |     Мобильная версия сайта     |     Обратная связь     |     Карта сайта    |     RSS 2.0
библиотека
     
» Роман Злотников Царь Федор. Орел расправляет крылья

 

Роман Злотников Царь Федор. Орел расправляет крылья


9


— Ну что, Петро? Видно что?


— Нет, батько, темно… вода вокруг.


Кошевой атаман Андрий Перебийнос тяжело сгорбился. Но тут беглая волна ударила в борт лодьи, и та завалилась набок. Сидевший за рулевым веслом атаман тут же вцепился в руль и заорал:


— Навались, браты-казаки, навались!..


И казаки навалились. А куда было деваться? Шторм мотал их по этому чужому, холодному морю уже третий день. Застывшие руки уже еле ворочали ставшие почти неподъемными весла, глаза слипались, в желудках урчало, потому что то, что им удалось кинуть в брюхо за эти три дня, могло бы уместить на малой в ладонь тряпице. К тому же кончалась пресная вода. А берега все не было…


Какой черт занес их сюда, на самый край земли, за тысячи и тысячи верст от родимого Чигирина? Атаман вздохнул. Да кто ж знал, что оно так повернется-то?


В тот день, когда все началось, он стоял в казачьем круге и вместе со всеми ржал над царевым дьяком, прибывшим требовать от присягнувших царю казаков согласно принятому ими «Уложению о царевой казацкой службе» покинуть свои дома и любовно высаженные и лелеемые уже десятилетия сады и переселиться невесть куда — в пустые и необжитые степи, где испокон веку промышляли лишь казацкие ватаги и никогда не было постоянного людского жилья, кроме редких запорожских зимников…


— Остерегитесь, казаки, — вещал дьяк, — не гневите царя-батюшку. Не рушьте данного слова! Царь наш русский, православный, батюшка Федор свет Борисович, строг, но справедлив. Коли попросите от него вспомоществования на обустройство на новом месте или еще какой легкости, то может и встречь пойти. А вот отказу не потерпит. Ибо сам слову верен и от всех иных того же ждет!


— А не было уговору дома да хозяйство кидать! — заорал Пилип Жаворонок.


— Так! — подхватили казаки. — Добре! Не было такого уговору! Любо говоришь!


— Так как это не было? — изумился дьяк. — Вот же, гляди, что в «Уложении» написано…


— Да гнать его… — заорал кто-то, — да и вся недолга!


— Верно! Верно баешь!


Атаман перестал смеяться. Казаки заводились. И это вполне могло окончиться для царева дьяка шибко худо. Нет, королевских посланников казаки не раз гнали взашей, а то и пороли, но ныне они уже не под польским королем, а под московским царем. А это совсем другое дело. Так что лучше поберечься, а то как бы оно чего не вышло…


— Ты вот что, государев человек, давай-ка тикай потихоньку отсель, с круга, в полковую избу. От греха подальше. Сам видишь, казачки разошлись, можешь и плеткой по телесам схлопотать… — Атаман потянул дьяка за рукав.


Дьяк окинул его мрачным взглядом и, не сопротивляясь, двинулся за Перебийносом.


— Ох не дело вы затеяли, казачки, ох не дело… — вздохнув, покачал головой гость, когда они вошли в горницу и уселись за стол, на который хозяйка тут же принялась метать румяные пампушки.


— Ну ты сам посуди, государев человек, — ласково начал атаман, — ну как можно дома да хозяйство бросить? Никак на такое казачки не согласятся. А в остальном мы государю — верные слуги…


Дьяк досадливо сморщился. А Перебийнос продолжил:


— И опять же с Дону-то эвон вы никого не переселяете. Как жили казачки, так и живут.


— Так, да не так… Дон-то пока еще украина и есть. Да и то там из реестровых токмо тысячи три осталось. Остальные уже на Кубань и Терек перебрались. А кто уже и на Яик подался… К тому же те украины покамест тихие, османы там не шибко озоруют. А вот новые границы… э, да что там говорить! Одно то, что вы царского повеления не выполнили, все разговоры всякого смыслу лишает…


— Так вот ты и поясни царю-батюшке, что нельзя так с казаками-то… — снова начал атаман, но дьяк уже смотрел на него как-то… ну как на обреченного, что ли… И вот именно тогда у Перебийноса впервые как-то защемило на сердце.


Дьяк уехал. И без урону. Так что атаман понадеялся, что все обойдется. Но ровно через две недели атамана разбудил громкий барабанный бой…


— Зе… земля! Земля-аа!!!


Андрий Перебийнос встрепенулся и чуть приподнялся, пытаясь разглядеть, что же там такое углядел востроглазый Петро. Но сквозь штормовую муть ничего не было видно. Сидевшие на дне лодьи бабы, сбившиеся в огромную кучу, кое-как укрыв от летящих внутрь стылых брызг самых молодшеньких из детишек, при этом крике тут же зашевелились и закрутили головами.


— Где, Петро? — переспросил атаман.


— Да вон, батько, вон же… горы видны!


— Где? — Атаман поднялся во весь рост. Несколько мгновений он всматривался, щуря глаза и смаргивая висевшую в воздухе водяную пыль, а потом тоже увидел… — Точно! Братцы, а ну, навались!..


Их взяли тепленькими. Прямо в постелях. Только Роман Прокопенко, лихой казак, есаул, заперся в доме с шестью сыновьями и принялся палить из окон, не подпуская к дому царевых стрельцов. Но командовавший стрельцами полковник, потеряв троих ранеными, велел подкатить две пушки и дал по дому шесть залпов. После чего стрельцы вынесли из посеченной насквозь картечью саманной мазанки Прокопенко четырнадцать тел — самого Романа, шести его сыновей, его жены, дочери, невестки, двух внучек и обоих родителей. Бабы, увидев это зрелище, завыли, заголосили… Но больше никто оказывать сопротивление не решился.


Казаков вывели на площадь и усадили на землю. А через полчаса одиннадцать полковых кузнецов принялись споро заковывать казаков в железа. По одному. Еще через час драгунские разъезды пригнали на площадь две сотни казаков, живших на соседних хуторах.


Перебийнос смотрел на все происходящее мрачным взором, а когда на площади появилось начальство, улучил момент и встал перед проходившим мимо полковником:


— За что ж вы нас так, православные? Вместе ж с ворогом бились. Вместе поляка гоняли!


Полковник остановился, смерил атамана взглядом и… вздохнул.


— Не надо было вам бунтовать, казачки, ой не надо… Нешто не поняли, что уже в другом государстве живете? Царь-батюшка бунта дюже не любит. Он почитай два года всей земле русской противился, что вам на выручку идти хотела, токмо потому, что вы-де против своего законного государя бунтовать вздумали, а вы ужо против него… — И полковник махнул рукой.


Атаман сглотнул. Вот ведь попутал бес… защемило же у него тогда сердце. Не послушался предчувствия… да и не остановить тогда было казачков, ой не остановить. Привыкли они к вольнице…


— И что нынче с нами будет? — глухо спросил он.


— А что у нас с татями делают — в железа, да на рудники уральские.


Казаки, чутко прислушивающиеся к его разговору с полковником, зароптали, загомонили горячо. Но тот только взглядом повел, как стоявшие густыми шеренгами вокруг собранных на площади казаков стрельцы тут же взяли ружья на изготовку. И гомон утих. Полковник покачал головой и двинулся дальше. А на плечо атамана опустилась чья-то тяжелая рука. Перебийнос обернулся. Рядом с ним стоял капрал конвойной команды, которая отводила казаков к кузнецам. Атаман набычился и резким движением плеча скинул руку.


— Чего тебе? — грубо произнес он.


— Пойдем, казачок, к кузнецу, — довольно миролюбиво отозвался капрал. — Твоя очередь.


— Я атаман! — вскинулся Перебийнос — Да как ты смеешь…


— Не то говоришь, — нахмурился капрал. — Можа, ты и был атаманом. То мне не ведомо. А ныне ты токмо бунтовщик против государя. И никто более. Так что добром иди. А не то прикладами погоним. Да и закуем в большие железа, а не в легкие. Понятно?


Атаман сдержал характер и опустил голову. Обидно капрал говорит, но… верно. Не поспоришь.


— Ну так идешь или стрельцов звать? Перебийнос тяжко вздохнул и, медленно переставляя будто налившиеся свинцом ноги, двинулся за капралом. А что он мог сделать?..


Лодью вынесло на берег небольшой бухточки, к счастью казаков, оказавшийся в этом месте отлогим. Казаки тяжело выпрыгивали из лодьи и хватались за борта, стараясь оттащить громоздкое судно подальше от линии прибоя. Атаман выпрыгнул одним из первых, ухнув в воду по пояс и едва не опрокинувшись от обратной волны, схлынувшей с берега.


— Давай, браты, давай, козаченьки. Немного ужо…


Из Черкасс их сначала отправили в Корсунь, где к полутора тысячам Чигиринских казаков прибавилось еще шесть сотен корсуньских, кои тоже напрочь отвергли царево повеление. Гнали их неторопливо, едва по десятку верст в день, кормили, к удивлению атамана, тоже добро. Не вдоволь, но и не впроголодь. И даже с мясом, опрастывая в котлы полевой кухни большие двухфунтовые банки тушенки, с которой атаман, да и остальные казаки познакомились еще во время Польской войны. Так что к середине октября они едва добрались до Киева. И там их встретил сам глава Разбойного приказа великий боярин Подольский.


— Ну что, казаки, сами видите, к чему вас привело ваше бунтовство, — начал он, обойдя двух с лишним тысячную колонну казаков. — Небось теперь понимаете, как оно супротив царя бунтовать?


Казаки угрюмо молчали. Великий боярин покачал головой и вздохнул.


— Весть я вам принес, казаки, уж не знаю, добрую или нет…


Казаки насторожились. Добрых вестей они не ждали, но и худые-то какие шибче того, что уже случилось, могут быть?


— Дело в том, что… отмолили вас у царя ваши бабы, казачки. Как вас из Чигирина увели — собрались они да и побежали на Москву. Где добрались аж до самой царицы. Бросились ей в ноги и слезно просили ее за вас и за детей своих малых.


Казаки оживились. Нечто какое-нибудь послабление будет?


Великий боярин покачал головой.


— А того бабы не знали, что царь, когда за бунтовщиков али еще каких татей кто просит, еще больше серчает. Вот таков у него ндрав. Ну да дедова кровь…


Казаки понуро затихли. Да уж, что есть — то есть. Всем в православном мире было известно, что ндравом царь-батюшка в своего деда, самого страшного из опричников Грозного царя, Григория Лукьяновича Скуратова-Бельского, что имел прозвище Малюта…


— Но совсем своей царице царь-батюшка отказать не смог, — продолжил между тем великий боярин, — и потому послал меня, чтобы я спросил вас, а согласны ли вы, казаки, теперь отправиться на дальние украины Руси-матушки со свои чады и домочадцы, где и нести по вере и слову казацкую службу порубежную?


Казаки радостно загомонили. Кое-кто в возбуждении даже выскочил из колонны. Да конечно же! Да нечто они какие непонятливые?..


Но боярин вскинул руки:


— Не поняли вы меня, казачки… не на Днестр и Днепр вам теперь государь велит идти, а в совсем другую сторонку. Сторонку дальнюю, восходную…


Казаки притихли.


— А идти туда надобно год, а то и более. И местами суровыми. Где мороз таков, что деревья лопаются. Где от одного жилья до другого — неделю, а то и две ехать. Где лежит море великое! Да не теплое да ласковое, по коему вы на своих чайках в походы хаживали, а бурливое да студеное. — Боярин замолчал и окинул взглядом притихшую колонну. — Вот в тот край вас государь и готов отпустить на службу с чады и домочадцы. Так что думайте, казаки. Даю вам на то два дни. Коль согласитесь — государь повелит ваши чады и домочадцы собрать и сюда доставить. Оне уже и так все на узлах сидят — вашего решения ждут, чтоб за мужем да сыном вдогон кинуться, а коль нет, — глава Разбойного приказа пожал плечами, — ваша судьбина вам уже ведома…


— Петро, Прокоп, Пилип, Остап, айда на вон тот мыс! Рубите дрова и костер складывайте. Эвон шторм как лодьи раскидал. Надобно нашим знак подать, куда править. Остальные — разгружать лодью. Да шибче давай! Лодью еще дальше от прибоя оттащить надобно. Не дай бог, шторм разыграется, — командовал атаман.


Но казаки не нуждались в понуждении. Каждый в свое время походил с запорожцами по морю, и потому морская сноровка была у всех. Тем более что за последние три дня казаки уже почитай и с жизнью успели распрощаться. А тут вроде как появилась надежда…


Рядили казаки недолго. О том, каковы порядки на рудниках, ведомо было не шибко, но, судя по тому, что работали там почти сплошь кандальные, ничего особо доброго ждать не приходилось. Дальняя дорога немного пугала, но, порасспросив конвойных, выяснили, что и в тех краях русские люди уже живут. Так что все приободрились. К тому же, куда б их ни занесла судьба да воля царская, сама мысль о том, что там они будут с женой да детишками родными, грела… Эх, казаки-казаченьки, знать бы тогда, куда она занесет, может, и решило бы большинство не пытать судьбу, а отправиться на рудники, да и сгинуть там, ни жинок, ни детишек не мучая. Но все мы задним умом крепки… А тогда почитай единодушно порешили принять цареву волю и отправиться куда царь-батюшка повелит. Ибо что бывает, когда противу царевой воли идешь, уже всем было наглядно показано.


К Рождеству казаков довели до Вятки. Там были выстроены большие длинные избы, в коих казаков ждали их семьи. Шуму, гаму, воплей бабьих да слез было немерено.


И полати в тех больших избах ночами скрипели почитай беспрерывно. И казаки, и жинки их отрывались, соскучившись… все семь ден, кои были им выделены великим боярином Подольским от щедрот царских. А сразу после Нового года двинулись казачки дальше. Все так же в цепях и с охраной. А семьи их должны были тронуться через неделю после них, как чуть спадут морозы и подойдут крестьяне из посошной рати с санями.


К весне добрались до Тобольска. За две недели построили для себя, конвоя и для следовавших за ними родных лодьи, а потом спустились по Иртышу до его слияния с Обью и уже по ней поднялись Ачинска-городка. Там провели неделю и двинулись дальше. К февралю уже добрались до Байкала-озера, кое и перешли по льду, обосновавшись на противоположном берегу и принявшись рубить избы, ожидая семьи. За время дороги все истрепались, поэтому, когда вместе с семьями их нагнал караван не только с провиантом, но и с казенным стрелецким платьем, жалованным им царем, дюже тому обрадовались. А также тому, что в сем караване привезли и их казацкое оружие, кое было изъято еще в Чигирине, да так и лежало в мешках и связках…


— Атаман, атаман! — Петро несся с мыса во весь дух. — Атаман, там еще лодьи гребут!


— А много ль?


— Шесть. Три вместях держатся, а остальные поодиночке. Видать, костер наш заметили!


— Добро, — сдержанно кивнул Перебийнос, — небось выгребут…


Но на сердце все равно было тревожно. Шесть из почти сотни. Где остальные-то? Неужто такую дань забрала дева морская, что правит здешним морем? А и то сказать — могла и осерчать. В лодьях-то не только казаки, а и бабы, и девки. А всем известно, девы морские дюже ревнивы и соперниц на море не терпят. Потому-то у моряков баба на корабле — самая, почитай, плохая примета…


К началу мая добрались до Ингодинского зимовья. Там полковник Кузьмин, который принял их в Тобольске от главы Разбойного приказа, велел остановиться и снять с казаков железа.


— Все, казачки, с сего момента далее сами пойдете. Вместях с семьями. И оружные. Здеся ваша тягота кончается, и отсель уже начинается служба.


Казаки обрадованно кинулись к возам, на которых было их оружие, и вскоре оттуда донесся… густой мат. Сваленное на возах в кучи навалом оружие за два года пути изрядно заржавело. И казаки ругались, кляня на чем свет стоит тех, кто так попортил их боевую справу…


Два следующих дня казаки чистили и приводили в порядок оружие, в чем им шибко помогали их бывшие конвойные. А затем полковник велел казакам построиться и достал из своей сумки запечатанную грамоту.


— Значит, так, казаки, — начал он, взломав печать и прочитав грамоту, — велит вам государь спуститься по Амуру-реке до самого моря. А там недалече лежать будет остров большой именем Са-ха-лин, — по складам прочитал полковник незнакомое слово. — И надлежит вам, казаки, осесть на том острове, где народ именем айну обитает. И нести охрану пределов русских от всяких ворогов и татей, кои на них покушаться вздумают.


Казаки угрюмо молчали. Они-то думали — все, тяжкий путь закончен и здесь им теперь предстоит обживаться. А оказывается, им еще плыть и плыть.


— А ежели мы не пойдем на этот твой Сахалин? — вывернулся тут перед полковником Миколай Наливайченко. Зол был казак, дюже зол. И в полной боевой справе. Потому что в пришедшем караване не было его молодой жены с маленькой дочкой. Рассказали бабы, что совсем она измучилась дальней дорогой, да и закрутила с кем-то из стрельцов шашни в Иркутском остроге. Где и осталась. — Да не токмо не пойдем, а еще и тебя с твоими стрельцами посечем да и уйдем на вольную волю?


Полковник скупо усмехнулся.


— А я, казак, смерти не боюсь. Потому как жизнь прожил верную, стране и государю служа и народ православный от ворога обороняя. А вам скажу — с сего места вы вольны идти куда хотите, хоть по царевой воле, хоть по своей… Да только эвон там, — полковник указал на реку, — ниже, на Амуре-реке уже почитай двадцать лет сидят трое бояр. Им государь повелел идти на Амур-реку, еще когда никто о ней и не слыхивал. Вот они и испросили, где ж ее искать, а царь-батюшка им ответствовал — найдете. И нашли. Токмо их поначалу четверо было. И один в сторону ушел, порешив, что по своей воле лучше устроится. Два года тому, как его зимовья нашли. Вымерли все. С голоду. А энти — царевой воли послушались. И ныне не просто живы, а еще и вотчины имеют немалые. Дауров в православие обращают. А царь-батюшка, видючи их рвение, их простил и кажин год подмогу шлет — зелье пороховое, пищали, да ясак, что они со своих вотчин имают, по доброй цене в казну берет. — Полковник обвел ряды казаков спокойным взглядом. — Ну да доберетесь — поспрошаете. — После чего он повернулся к Наливайченке и боднул его тяжелым взглядом. — Вот так-то, казак…


До боярских вотчин они добрались быстро. Там Перебийнос вручил боярину Кошелеву-Амурскому еще одну цареву грамотку, кою передал ему полковник перед самым уходом. Боярин был как бы негласным старшиной этих мест, потому как единственный остался из тех трех, что пришли на эти земли, как и они, с чады и домочадцы. Двоих других уже Господь прибрал, и их вотчины сыновья держали. Боярин грамотку прочел и задумался.


— И сколько ж вас? Атаман вздохнул.


— Почти пять тысяч душ. Боярин покачал головой.


— Много, мы вчетверо меньшим числом сюда шли — и то намаялись… Хотя нонича на всем пути острожки стоят, проводники караваны водят. А мы-то наобум шли, ничего не ведая… — Он снова помолчал. А затем вдруг предложил: — А оставайтесь у меня! Землю выделю, справой обеспечу и ссуду дам — не обижу.


— И волю и вольности казацкие тоже? — хитро улыбнулся атаман.


Боярин вздохнул.


— Это — нет. Казак — человек государев. А мне своей вотчиной с государем делиться незачем. У меня с им другой договор.


— И что, — поинтересовался Перебийнос, — блюдет государь договор али как?


— На это жаловаться грех, — серьезно отозвался старый боярин. — Блюдет. Да еще и поболее, чем было уговорено… Но ты все равно подумай. У меня крестьяне живут — казакам и не снилось. Тут места глухие, русским людям друг за дружку держаться надоть. Потому я своих крестьян и сам не забижаю, и кому другому не шибко даю.


— Нет, боярин, — мотнул головой атаман. — Ты эвон, видишь, свой договор с государем исполнил, и он тебя не обидел. А у меня тоже с царем-батюшкой договор имеется. Так что — прости, не останусь…


За ночь шторм подутих, и к утру в бухту, где пристала лодья атамана, подтянулось еще два десятка лодей. К тому моменту успели нарубить в сосняке лапника и соорудить малые навесы от дождя, под коими укрылись бабы и детишки. Атаман всю ночь и день до полудня проторчал, вглядываясь в море, на мысу, на коем был разведен костер. Но более никого не появилось. Когда к нему поднялся его старый соратник еще по Сечи есаул Микола Переоридорога, Андрий тяжело поднялся с камня и шумно вздохнул.


— Сгинули, видно… Ну да немудрено, лодьи-то из сырого леса ладили…


— Не хорони пока казаков, — отозвался есаул. — Наши-то тоже из сырого леса ладили. И ничего, выдержали. Наловчились уже. За все время пути уж третий раз лодьи себе ладим. И все из сырого леса. Найдутся… — Он осторожно взял атамана за локоть. — Ты бы, батько, спустился. Бабы там зерновой каши наварили с тушенкой. Поесть бы тебе…


Атаман скрипнул зубами.


— Эх, надоть было по реке и далее спускаться! А я дурак… — И он с горечью рубанул рукой.


Быстро двинуться далее вниз по Амуру не удалось. Потому как у бояр начались шибкие дела с журженями, и они упросили казачков задержаться хотя бы до осени и помочь отбить напасть. А взамен обещали поделиться рухлядью и снабдить не токмо провиантом, как то было указано в грамотке, но еще и семенами, а также и птицей с животиной на развод. И атаман порешил остаться. Но осенью также в путь не двинулись, потому как много казаков оказалось поранены. Журжени дрались дюже свирепо. Слава богу, погибших за все лето оказалось только семеро. Среди них и Наливайченко, коему, похоже, без его молодой жинки и свет белый стал не мил. Ох, чего бабы с казаками-то делают… Так что в путь тронулись лишь следующей весной, взяв добро припасов и всего, что было обещано. Тем более что к боярам на помощь из сибирских городков и острогов набежало дюже охотников, коим царь обещал добро заплатить. Впрочем, сотни полторы из них, прослышав, куда идут казаки, решили присоединиться к ним и идти искать этот остров. Про царя ходило много диковинных слухов, и они посчитали, что там едва ли не земля обетованная, коли государю про нее ведомо стало. Не иначе Пресвятая Богородица ему на ушко о сем шепнула. Ну как обычно… Но и без этих прибившихся к казакам охотников у бояр оказалось добро воинских людей. А тут еще прошел слух, что сюда на помочь должно вот-вот двинуться великое царское войско… От каких известий атаман и казаки только еще более укрепились в своей решимости исполнить все, что царь-батюшка им повелел. Небось и их он тако же не бросит, как тех, кто ныне по Амуру-реке сидел…


Амур оказался рекой коварной. Казаки изрядно намучились, стаскивая с мелей свои тяжелые лодьи, в кои загрузились со всем скарбом и живностью. Так что когда в одном из селений народца, коий именовался дючеры, выяснилось, что до «большой воды» по реке еще идти и идти, а ежели напрямик, то близко, а на побережье, мол, как раз и живет тот самый народ айну, коий непременно знает, где тот самый остров Сахалин, все единодушно порешили, что пора, мол, и ноги размять. Тем более что дючеры говорили, что там-де ближе к устью живут иные народы, кои всех прохожих и проезжих шибко стрелами бьют и вообще им всякие иные напасти творят.


Но то «близко» оказалось совсем не так и близко. К «большой воде» казаки с проводниками шли почитай три недели. Но зато, когда вышли и отыскали тех самых айну, оказалось, что те на самом деле знают про остров Сахалин. А на вопросы, где он расположен и далеко ли до него бо близко, тыкали рукой на море и, точно так же как дючеры, бормотали как попугаи — близко, близко…


Однако наученные горьким опытом казаки лодьи принялись ладить со всем тщанием. У этих нехристей-то «близко» — совсем не то «близко», что в далеком Чигирине. Поэтому от греха… На их беду, все это время погода стояла прекрасная, и казаки расслабились. Сладив лодьи, они еще раз поспрошали направление на этот загадочный остров Сахалин, а потом загрузились в лодьи и отплыли. А спустя полтора дня после того, как они вышли в море, начался шторм…


К концу недели выяснилось, что прав-то оказался Переоридорога, а не атаман. Потому как на шестой день после того, как они пристали к этому берегу, с мыса, на коем теперь постоянно горел костер и стояли дозорные, закричали, что видят лодью, идущую вдоль берега. Атаман, только прилегший чуток отдохнуть от навалившихся на него забот по хотя бы малому обустройству на новом месте, ибо даже если эти места и не были тем островом, до коего им царем-батюшкой велено было добраться, двигаться дальше сразу все одно было невозможно, выскочил из шалаша в одном исподнем. Вскинув к глазам ладонь, он впился взглядом в водную гладь и, не обнаружив никого, уже совсем было набрал в легкие воздуха, чтобы выругаться на нерадивых дозорных, как вдруг из-за мыса, грузно переваливаясь на волнах, выплыла идущая на веслах лодья.


— Глянь-кась, Остап Онищенко на рулевом весле, — тут же определил Переоридорога. — Ну что, батько, я тебе баял? Живы наши, точно…


Так оно и оказалось. В той бухте, в коей пристал Онищенко, сбереглось еще шестнадцать лодий. А чуть попозднее сыскали и большинство остальных. Недосчитались только около одиннадцати лодий. О них поскорбели, но недолго — надо было обустраиваться.


Местных отыскали быстро. Это оказались все те же айну, коих уже все свободно отличали от остальных насельников здешних мест по густым, почти как у русских, бородам. На вопросы насчет Сахалина айну кивали головами и указывали куда-то в сторону моря. Но ничего более понятного от них добиться не удалось. В конце концов Перебийнос плюнул и решил считать Сахалином тот остров, на котором они высадились. Это остров? Остров. Айну здеся живут? Живут. На вопросы о Сахалине головой кивают? Кивают. Так что еще надо? Но на самом деле это были отговорки… Атаман просто боялся еще раз выходить в коварное море на утлых лодьях из сырого дерева…


В этот год ничего посеять не удалось. Зато удалось уговориться с айну, страдавшим от набегов неких «ся-муря», о том, что те станут выделять им пятую часть добычи, улова и урожая, коий, правда, был весьма скудным, потому как айну жили по большей части охотой, рыбной ловлей и собирательством, ну да нехристи — что с них взять, взамен на защиту от этих самых «ся-муря». Для чего атаман с есаулами две недели с лишним ходили вдоль берега, выбирая места, где ставить остроги. Потому как селиться всем вместе было шибко неудобно. И от этих самых «ся-муря» защитишь токмо горстку айну, да и на самих окрестных айну тяготы большие. Всего решили заложить десять острогов, в коих поселить от двух до двух с половиной сотен казаков с семьями, и еще заложить по нескольку хуторов вокруг.


«Ся-муря» появились уже через неделю, как казаки окончательно определились с местами острогов. Они пришли на четырех гребных судах и высадились в двух верстах от самого крайнего острога, в большой деревне айну, из которой и прибежал к казакам малец с известием. Панас Палий, поставленный наказным атаманом этого острога, быстро собрал казаков, велел бабам с робятенками спрятаться подальше от берега, а сам с казаками двинулся к деревне.


«Ся-муря» чувствовали себя в деревне вольготно, четыре их довольно диковинного вида корабля стояли вплотную к берегу, врезавшись в песок острыми килями. Панас некоторое время разглядывал! разворачивающуюся картину грабежа деревни, а затем повернулся к казакам.


— Значит, так, робяты: первым делом захватываем корабли. У них там народу, вижу, не шибко много. Так что справимся быстро. Вон там, под бережком, быстро пробежим — и айда. А ужо оттоль, с кораблей, и начнем палить по тем, кто сбегаться начнет. Оне ж корабли нам никак отдать не смогут, так что полезут. Тут-то мы их и прижмем…


Так все и вышло. На лодьях «ся-муря» оказалось всего по десятку охранников, кои завопили уже тогда, когда казаки полезли на борт. Завопили и бросились на казаков, воздев над головой какие-то слабо изогнутые сабли, кои держали еще к тому же обеими руками. Это ж как двумя руками на сабле биться-то? Да такого бойца зарубить — делать нечего… С охранниками справились быстро, а затем организовали «казачью пальбу», когда полсотни лучших стрелков, засев у бортов, почти беспрерывно палили из пищалей, кои споро заряжали для них остальные полторы сотни казаков…


Через час, когда берег оказался завален трупами «са-муря», которые не придумали ничего, кроме как тупо бежать к своим кораблям, воздев над головой все те же слегка изогнутые сабли, сотня казаков выбралась из лодок и двинулась прочесывать деревню. В деревне обнаружилось еще около двух десятков «са-муря», большинство которых пришлось посечь, а шестерых удалось взять в плен. А вообще особого впечатления на казаков они не произвели. Одеты — бедно, большинство — босые, остальные в примитивных деревянных опорках, шлемы — только у трети, бронь — вообще у десятой части, мечи — из дрянного железа, из другого оружия лишь копья и луки, кои почти все были оставлены на кораблях. Так что из трофеев самым ценным оказались корабли. Ну и железо. Потому что назвать эту рухлядь оружием ни у кого язык не повернулся (Подавляющее большинство японских мечей действительно изготавливалось из очень плохого железа. Именно этим, в частности, объясняется особенность японского фехтования, в котором крайне редко применяется прямое парирование. Ну не выдерживали его японские катаны — ломались). Все надо было перековывать…


По возвращении в острог тут же отослали донесение атаману и известия по остальным острогам, где подробно описали все, что узнали. Ну и отправили атаману часть трофеев на двух кораблях. Вместе с четырьмя пленниками. Один корабль решено было подарить Перебийносу, поскольку корабли оказались куда более легкими в ходу, чем имеющиеся лодьи, а остальные являлись законной военной добычей. Двух оставшихся пленников решили использовать для изучения языка будущего противника.


До конца осени «ся-муря» приходили еще четыре раза, а последний ажио на двенадцати кораблях. Причем ни один из этих двенадцати в тот раз к берегу не приставал. Прошли вдоль берега на почтительном расстоянии, рассматривая свежие стены острогов и стоявшие в бухтах захваченные суда. Атаман, собрав донесения, долго качал головой, а затем повелел укрепить два оконечных острога с каждой стороны всей линии острогов, кои были устроены так, что располагались друг от друга максимум в дне пути. Ну чтобы можно было в случае чего быстро прийти на помощь товарищам, даже если корабли использовать было бы невозможно. В крайних острогах с помощью прибившихся сибирских казаков заложили по две башни, из коих можно было обстреливать лезущих на стену, а оказавшийся среди них же добрый оружейник из собранного железа сумел сковать несколько «дробовых пищалей», стрелявших каменным и железным дробом.


Но все понимали, что это мера временная. Нужны были пушки. Да и огненный припас был на исходе. А делать его было не из чего — если уголь можно было еще нажечь, то ни ямчуги, ни серы обнаружить не удалось. Поэтому по весне было решено отправить на паре захваченных кораблей гонцов на Большую землю. Докладать о выполнении царева повеления и просить помощи. Хотя у атамана и свербела червоточинка сомнения — а верно ли они на Сахалине?..


Зиму пережили в общем нормально. «Ся-муря» не беспокоили, погода также была не шибко сурова, в родных местах и поболе снега наваливало. Немного напрягало отсутствие солнца. Ясные дни случались на острове очень редко. Но припасу, что натащили айну, хватило с лихвой. Избы до холодов построить успели, но печи покамест класть было не из чего, отапливали очагами. Впрочем, народу в каждой избе зимовало десятка по три, так что не мерзли…


По весне выяснилось, что почитай все бабы брюхатые. Что всех тут же шибко развеселило. Тем более что где-то треть баб были невенчанные. Ну да батюшку взять все одно было неоткуда, поэтому решили не напрягаться и покамест жить как живется. А гонцам велеть просить еще и батюшку. Ну и пушек. Хучь бы каких…


Едва только успели отправить гонцов на одном из захваченных кораблей, как у крайнего острога, нареченного Починным, потому как его казакам первыми пришлось принять боевое крещение в здешних местах, появился почитай флот. Два с половиной десятка кораблей, с коих высадилось чуть не полторы тысячи «ся-муря» во главе с каким-то важным начальником, устроившим себе ставку на высоком мысу, на коем обычно располагался острожный дозор, следящий за морем. Но казаки успели послать гонца в соседний острог сухопутным путем, так что спустя шесть дней к осажденному острогу, успевшему отбить три приступа, при коих очень пригодились дробные пищали, подошла подмога числом почти в восемь сотен человек. В осаждавшей армии к тому моменту уже осталось едва ли не столько же. Так что внезапная атака, предпринятая, когда «ся-муря» полезли на очередной приступ, привела к тому, что от острога успело сбежать только три корабля. Пяток были сожжены, а остальные достались победителям. Так же как и полтора десятка пленных. Причем в столь малом числе их казаки были не виноваты. Эти дикие «ся-муря», увидев, как пуля одного из казаков сразила того важного начальника, а шансов победить у них не осталось, принялись массово резать себе животы…


Более до конца лета «ся-муря» не появлялись. А на исходе сентября до острова добрались посланные весной на Большую землю гонцы. Да не одни. Вместе с ними приплыл давно ожидаемый батюшка, а также рота стрельцов из добравшегося до Амура царева войска. Кроме того, командовавший войском генерал отправил им сотню бочонков порохового зелья, свинцового припасу и военного дохтура с тремя помощниками-лекарями. Но пушек не дал. Стрельцы и дохтур присланы были на время. А батюшка — как сам порешит. Генерал сообщил в грамотке, что отписал обо всем государю и ожидает от него распоряжений насчет казаков. Но не сомневается, что государь все усилия казаков оценит и одобрит. И оне нонича могут считать себя полностью свободными от всех вин. На том год и закончился…



Опубликовано: 02 июля 2010, 10:54     Распечатать
 

 
электронные книги
РЕКЛАМА
онлайн книги
электронные учебники мобильные книги
электронные книги
Полезное
новинки книг
онлайн книги { электронные учебники
мобильные книги
Посетители
электронные книги
интернет библиотека

литература
читать онлайн
 

Главная   |   Регистрация   |   Мобильная версия сайта   |   Боевик   |   Детектив   |   Драма   |   Любовный роман   |   Интернет   |   История   |   Классика   |   Компьютер   |   Лирика   |   Медицина   |   Фантастика   |   Приключения   |   Проза  |   Сказка/Детское   |   Триллер   |   Наука и Образование   |   Экономика   |   Эротика   |   Юмор