File engine/modules/ed-shortbar/bar.php not found.
Библиотека книг онлайн
  Добавить в Избранное   Сделать Стартовой  
книги
 
  Search  
электронная библиотека
онлайн библиотека
Главная     |     Регистрация     |     Мобильная версия сайта     |     Обратная связь     |     Карта сайта    |     RSS 2.0
библиотека
     
» Питер С.Бигль. Последний единорог

 

Питер С.Бигль. Последний единорог



Оригинал этого текста расположен в "Лавке языков"

Посвящается памяти д-ра Олферта Даппера, который видел дикого единорога в лесах Мэна в 1637 году, и Роберту Натану, видевшему одного-двух в Лос-Анжелесе

I

Единорог жила в сиреневых лесах, и жила она там совсем одна. Она была очень стара, хотя и не знала этого. Ее цвет уже не казался таким беззаботным, какой бывает морская пена, - теперь он, скорее, напоминал падающий снег в лунную ночь. Но взор ее был по-прежнему ясен и неустанен, и передвигалась она все так же - словно тень по волнам.

Она вовсе не походила на рогатую лошадь, какими часто рисуют единорогов, - нет, она была меньше, копыта ее были раздвоены, а сама она обладала той древней дикой грацией, какой у лошадей отродясь не было. Олени лишь робко и слабо подражали ей, а у коз эта грация проявлялась только в каких-то издевательских плясках. По сравнению с длинной и гибкой шеей ее голова казалась меньше, чем на самом деле, а грива, спадавшая почти до середины спины, была мягкой, как пух одуванчиков, и нежной, как усики бабочек. У нее были острые уши и тонкие ноги с белым оперением у лодыжек, а длинный рог над глазами сиял и переливался собственным жемчужным светом даже в самую темную полночь. Им единорог убивала драконов, им лечила одного знакомого короля, чья отравленная рана никак не затягивалась, и им же сшибала с веток спелые каштаны для медвежат.

Единороги бессмертны. Им свойственно жить в одиночестве в каком-нибудь одном месте: обычно это лес, где есть озеро, достаточно чистое, чтобы они могли видеть в нем себя. Единороги немножко тщеславны от сознания, что они - самые прекрасные существа в целом свете и к тому же - волшебные. Вступают в брак они очень редко, и нет леса более зачарованного, чем тот, где единорог рождается.

В последний раз она видела другого единорога очень давно, когда молодые девушки, до сих пор время от времени пускающиеся на ее поиски, звали ее на каком-то чужом языке. Но, если не считать этого воспоминания, она не имела представления ни о месяцах, ни о годах, ни о столетиях - она не ощущала даже смены времен года. В лесу единорога всегда была весна - потому что она жила там, бродила целыми днями среди огромных буковых деревьев, присматривая за зверьем, что обитало в земле и под кустами, в гнездах и норах, под корнями и в верхушках деревьев. Дети и родители, волки и кролики, они охотились, любили, рожали детей и умирали, а поскольку единороги ничего этого не делали, то она никогда не уставала за ними всеми наблюдать.

Однажды случилось так, что через ее лес ехали два человека с длинными луками - они охотились на оленя. Единорог следила за ними, передвигаясь так осторожно, что даже их лошади не чуяли, что она близко. Вид людей наполнял ее старой, медленной, странной смесью нежности и ужаса. Она никогда никому не позволяла себя увидеть - если это зависело от нее самой, конечно, - но ей нравилось смотреть, как люди едут мимо, и слышать, как они разговаривают.

- Не нравится мне этот лес, - ворчал старший из охотников. - Тот, кто живет в лесу единорога, со временем сам наполняется его волшебством и, как правило, обучается искусству исчезать. Не будет нам здесь охоты.

- Единорогов давно уж нет, - отвечал второй. - Если они вообще когда-либо были. А что? Лес как лес...

- Отчего тогда здесь листья не осыпаются? И снега не бывает? Говорят тебе, хоть один единорог в мире, да остался - и дай ему Бог счастья, старику одинокому. Но пока он живет вот в этом лесу, не будет охотника, который домой в сумке привез бы что-нибудь больше синицы. Вот дальше езжай - сам увидишь. Знаю я этих единорогов.

- По книгам, - подхватил второй. - Только по книгам, по сказкам, да по песням. Три короля правили - и даже шепотка не было, что единорога видели, ни здесь, ни в какой другой стране. Ты знаешь об единорогах не больше моего, ведь я читал те же самые книжки и слушал те же самые истории - и тоже ни одного пока не встретил.

Первый охотник на некоторое время умолк, а второй стал что-то уныло насвистывать. Затем первый произнес:

- Моя прабабка однажды видела единорога. Она мне об этом рассказывала, когда я был маленьким.

- Неужели? А она поймала его золотой уздечкой?

- Нет. У нее такой не было. Чтобы поймать единорога, золотая уздечка не нужна вовсе - это все сказки. Надо иметь только чистое сердце.

- Ага, - хмыкнул человек помоложе. - А она хоть покаталась на своем единороге-то? Без седла, под деревьями, как нимфа на самой заре рождения мира?

- Моя прабабка боялась больших животных, - ответил первый охотник. -Она на нем не каталась, а сидела тихо-тихо, и единорог положил голову ей на колени и уснул. И она не пошевельнулась, пока тот не проснулся.

- А как он выглядел? Плиний описывал единорога как очень свирепое животное, телом похожее на лошадь, головой - на оленя, ногами - на слона, а хвостом - на медведя. Он обычно рычит низким голосом, и его единственный черный рог - двух локтей в длину. А китайцы...

- Моя прабабка говорила только, что от единорога приятно пахло. Она никогда не выносила запаха зверья - никакого, даже кошачьего или коровьего, не говоря уже о диких запахах. Но запах единорога ей очень понравился. Она даже как-то заплакала, рассказывая мне об этом. Но она тогда, конечно, была уже очень старой и плакала обо всем, что напоминало ей молодость.

- Давай-ка повернем назад и поохотимся где-нибудь в другом месте, -промолвил вдруг второй охотник. Пока они разворачивали коней, единорог мягко отступила в чащу и вышла на их след, только когда они снова оказались далеко впереди. Люди ехали молча, пока не завиднелась опушка леса, и тогда второй охотник тихо спросил:

- Почему они ушли, как ты думаешь? Если они вообще когда-нибудь были...

- Кто знает? Времена меняются. Вот ты бы назвал этот век подходящим для единорогов?

- Нет, но разве хоть кто-нибудь из людей, что были до нас, когда-нибудь вообще считал свое время подходящим?.. И вот сейчас, пока мы тут ехали, мне показалось, что я когда-то слышал какие-то истории... Нет, мне тогда хотелось спать от выпитого, или же я просто думал о чем-то другом. Не имеет значения. Еще достаточно светло, и мы с тобой успеем поохотиться, если поспешим. Поехали!

Они вырвались из леса, пришпорили коней и галопом ускакали. Но прежде, чем скрыться из виду, первый охотник оглянулся и крикнул через плечо - так, словно бы он видел единорога, стоявшую в тени:

- Оставайся там, где ты есть, бедный зверь! Этот мир - не для тебя. Оставайся в своем лесу и храни зелень своих деревьев - и пускай твои друзья живут долго. Не обращай внимания на молоденьких девушек, ибо из них ничего путного, кроме глупых старух, никогда не получается. Удачи тебе!

Единорог замерла на краю леса и громко сказала:

- Я только один единорог здесь и есть. - Это были первые слова, которые она произнесла самой себе за последние сто лет или даже больше.

Но этого не может быть, сразу же подумала она. Она никогда не возражала, что она - одна-единственная, и не видит других единорогов, потому что знала: в мире есть и другие, похожие на нее, - а большего, чем это знание, единорогам для поддержания компании и не нужно.

- Но я бы знала, если бы других уже не было. Меня бы самой тогда не стало. С ними не может случиться ничего, чего не случилось бы со мной.

Собственный голос напугал ее, и ей захотелось броситься бежать. Она ринулась по темным тропам своего леса, быстрая и сияющая, проносясь мимо невыносимо сверкавших травой или мягко погруженных в тень внезапных полянок, ощущая вокруг себя вс - от травы, шуршавшей о ноги, до быстрых, как насекомые, серебристых и голубых трепетаний листочков на ветру.

- Ах, я никогда, никогда бы не смогла оставить все это, если бы даже на самом деле была единственным в мире единорогом. Я знаю, как мне жить здесь, я знаю здесь все запахи, все вкусы, всё. Чего мне искать в мире, если не того же самого?

Но стоило ей, наконец, остановиться и замереть, прислушиваясь к голосам белок и ссорам ворон над головой, как такая мысль пришла ей в голову: но, предположим, что они где-то скачут бок о бок - где-то очень далеко? И что, если они затаились и ждут меня?

И вот, начиная с этого первого мига сомненья, не было ей больше покоя. С той минуты, как она впервые представила, что покидает свой лес, ей не стоялось на одном месте и хотелось быть где-нибудь в другом. Она металась взад и вперед по берегу своего озера, беспокойная и несчастная. Единороги вообще существуют не для того, чтобы выбирать. Она говорила себе "нет", и "да", и снова "нет" день и ночь, и впервые в жизни почувствовала, как секунды ползут по спине, точно червяки.

- Я никуда не пойду. Если люди некоторое время не видели никаких единорогов, то это вовсе не означает, что все единороги пропали. Если даже это правда, я все равно никуда не пойду. Я живу тут.

Но как-то теплой ночью она проснулась и сказала:

- Да, и немедленно.

И поспешила через свой лес, стараясь ни на что не смотреть, ничего не нюхать и не чувствоватъ прикосновения своей земли к раздвоенным копытам. Звери, жившие в темноте: совы, лисы и олени - поднимали головы, когда она пробегала мимо, но она и на них не смотрела. Я должна бежать быстро, думала она, и вернуться как можно скорее. Может быть мне далеко идти вовсе и не придется. Но найду я других или нет - я все равно очень скоро вернусь, вернусь как можно скорее.

Дорога, убегая от лесной опушки, блестела под луной, словно вода, но когда единорог оторвалась от деревьев и ступила на эту дорогу, то почувствовала, какой жесткой и какой далекой та была. Тогда она почти совсем собралась повернуть назад, но вместо этого глубоко вдохнула лесной воздух, еще овевавший ее, и задержала этот вдох во рту, как цветочек, столько, сколько смогла.

Долгая дорога покуда не спешила и не кончалась. Дорога бежала через деревни и небольшие городки, через равнину и горы, сквозь каменистые пустоши и луга, раскинувшиеся между камней, но ни одному из этих мест не принадлежала и нигде не останавливалась передохнуть. Дорога торопила единорога вперед, трогая ее за ноги, словно прибой, сердясь, на нее, не давая остановитъся и прислушатъся к воздуху так, как она привыкла дома. Глаза единорога постоянно были полны пыли, а грива свалялась и потяжелела от грязи.

В лесу время всегда миновало ее, но теперь, в дороге, она проходила сквозь время. Цвета деревьев менялись, а зверье, пока она шла, отращивало свои тяжелые шубы и снова сбрасывало их. Облака ползли или спешили перед вечно менявшимися ветрами и становились розовыми или золотыми на солнце, или же лилово-серыми в бурю. Куда бы единорог ни заходила, везде искала она свой народ, но не находила ни следа и не слышала больше ни единого слова о них ни на одном языке из тех, на которых говорили вдоль дороги.

Однажды рано утром, собираясь свернуть с пути и поспать, она увидела человека, рыхлившего мотыгой землю в саду. Понимая, что нужно спрятаться, она, однако, остановилась и стала смотреть, как тот работает, - покуда человек не выпрямился и не посмотрел на нее. Человек был толст, его щеки тряслись при каждом движении.

- Ох! - произнес он. - Ох, какая же ты красивая.

Когда он стянул с себя ремень, сделал из него петлю и начал неуклюже придвигаться к ней, единорог была больше польщена, чем напугана. Человек явно знал, что такое единорог, как понимал, зачем существует он сам -окучивать репу и гоняться за тем, что сияет и может бегать быстрее него. Она увернулась от его первого броска так легко, словно ветерок, поднятый резким движением, вынес ее из-под руки человека.

- В свое время на меня охотились с колоколами и флагами, - сообщила она ему. - Люди знали, что охотиться на меня можно, только сделав саму погоню такой причудливой, чтобы я не удержалась и подошла посмотреть поближе. Но даже тогда меня никому не удавалось поймать.

- У меня, наверное, нога подвернулась, - сказал человек. - Постой, постой, милашка.

- Я никогда не понимала, - размышляла она, пока человек готовился к очередному броску, - что же вы мечтаете сделать со мною, когда поймаете.

Человек снова прыгнул, и она ускользнула от него, словно дождик.

- Мне кажется, вы не знаете самих себя, - сказала она.

- Ну, постой, погоди, полегче давай. - Лицо человека, мокрое от пота, теперь было исполосовано грязью, а сам он уже едва переводил дух.

- Милая, - хватал он ртом воздух. - Ух ты, милая маленькая кобылка.

- Кобылка?? - Единорог так пронзительно протрубила это слово, что человек бросил гоняться за ней и зажал уши руками. - Кобылка? - негодующе повторила она. - Я - лошадь? Так вот за кого ты меня принимаешь? Вот что ты видишь?

- Хорошая лошадка, - задыхался толстяк. Он уже опирался на свою ограду и вытирал лицо. - Почистить тебя, отмыть - и ты будешь самой красивой кобылой на свете. - Он снова потянулся к ней ременной петлей. -Возьму тебя на ярмарку, - сказал он. - Пойдем, лошадка.

- Лошадка, - произнесла она. - Так вот что ты пытался поймать. Белую кобылу с гривой, полной репьев. - Когда человек снова подобрался чуть ближе, она продела свой рог в петлю, выдернула ремень у него из рук и зашвырнула его в маргаритки, что росли на полянке через дорогу. - Лошадь, значит, да? - фыркнула она. - Как бы не так!

На какое-то мгновение человек оказался так близко к ней, что она заглянула своими огромными глазами в его глаза - маленькие, усталые и изумленные. Потом повернулась и понеслась прочь по дороге - да так быстро, что те, кто видел ее, восклицали:

- Вот это лошадь! Настоящая лошадь!

А один старик тихо сказал своей жене:

- Это арабский скакун. Я однажды плавал на судне, и там был один арабский скакун.

После этого случая она избегала городков - даже ночью, если только совсем уж не было окружного пути. Но все равно находились люди, бросавшиеся за ней в погоню, - правда, они всегда гонялись за бродячей белой кобылой и никогда не делали этого в той веселой и почтительной манере, какая подобает настоящей погоне за единорогом. Они носились с веревками, сетями, кусками сахара, они свистели и называли ее "Бесс" и "Нелли". Иногда она замедляла бег ровно настолько, чтобы их кони могли поймать ее запах, а потом наблюдала, как животные пятятся, разворачиваются и убегают прочь вместе со своими перепуганными седоками. Кони всегда ее признавали.

- Как это может быть? - размышляла она. - Наверное, я могла бы понять, если б люди просто забыли единорогов, или если б люди изменились настолько, что стали их всех ненавидеть и пытались бы их убивать при каждой встрече. Но не замечать единорогов вовсе, смотреть на них при встрече и видеть что-то совсем другое - каковы же они тогда друг для друга? Каковы для них деревья, дома, настоящие лошади или их собственные дети?

Иногда она думала: если люди больше не понимают того, на что смотрят, то где-нибудь в мире еще могут оставаться единороги, неведомые людям и довольные этим.

Но без всякой надежды и тщеславия она уже знала, что люди изменились, а с ними изменился и мир - потому что единорогов больше не было. И все же она бежала дальше до жесткой дороге, хотя с каждым днем немножечко сильнее жалела, что покинула свой лес.

А как-то днем из ветерка выпорхнул мотылек и опустился на самый кончик ее рога. Он был совершенно бархатным, темным и пыльным, с золотыми пятнышками на крылышках - тоненьким, будто лепесток цветка. Танцуя взад и вперед по рогу, он приветствовал ее завитками своих усиков:

- Я - бродячий игрок. Как поживаете?

Единорог рассмеялась впервые за все путешествие:

- Мотылек, что ты здесь делаешь в такой ветреный день? Ты простудишься и умрешь задолго до срока.

- Смерть отбирает то, что человек хранит, - ответил мотылек, - и оставляет то, что он теряет. Дуй, ветер, щеки раздувай. Я грею руки у очага жизни, и помощь мне идет с четырех сторон. - Он мерцал на роге осколком сумерек.

- А знаешь ли ты, что я такое, мотылек? - с надеждой спросила единорог, и тот ответил:

- Распрекрасно знаю, ты торгуешь рыбой. Ты - мое все на свете, ты -мое солнышко, ты стара, сера и полна сна, ты - моя шалунья, чахоточная Мэри Хуана. - Он сделал паузу, трепеща крылышками против ветра и весьма обыденным тоном добавил: - Имя твое - золотой колокольчик, что звенит в моем сердце. Я в куски разобьюсь, лишь однажды назвав твое имя.

- Назови же тогда мое имя! - взмолилась она. - Если ты его знаешь, скорее скажи мне его.

- Румпельштильцхен, - довольно ответил мотылек. - Получила? Нет у тебя никакой медали. - Он приплясывал и подмигивал на ее роге, распевая: -Пойдем же домой, Билл Бейли, пойдем же домой - он когда-то не мог вернуться в дом свой. Застегнись, Винсоки, и лови звезду. Только глина лежит, а кровь - она бродит, меня должны звать сорвиголовой в целом приходе. - Его глазки ало поблескивали в мерцании рога.

Единорог вздохнула и побрела дальше, удивленная и разочарованная одновременно.

- Так тебе и надо, - говорила она себе. - Нашла у кого спрашивать собственное имя - у мотылька. Они знают только песни да стихи, да только то, что где-нибудь услышат. Они зла не держат, но все у них получается как-то не так. Да и с чего бы ему быть так? Ведь они умирают так рано.

Мотылек между тем выделывался у нее перед глазами, горланя:

- Раз, два, три, о-лэйри! - и кружился, кружился, декламируя: - Нет, о нет - не гнилой комфорт, взгляни, как та дорога к одиночеству ведет. Что за проклятые мгновенья проводит он над тем, кто сомневается - и любит. Мирт, торопись и приведи с собою тьму гневных прихотей, которым я -командир, и которые поступят в распродажу лишь на три дня по летним сниженным ценам. Люблю, люблю тебя, о ужас, и прочь, ведьма, прочь - ты в самом деле неподходящее избрала место, чтоб захромать, о ива, ива, ива. -Его голосок звякал в голове единорога дождем серебряных монеток.

Мотылек путешествовал с нею весь остаток склонявшегося к закату дня, а когда солнце зашло и небо наполнилось розоватыми рыбками, он слетел с рога и затрепетал перед ней в воздухе:

- Я должен сесть в поезд "А", - вежливо вымолвил он. На фоне освещенных закатом облаков единорогу было видно, что его бархатные крылышки пронизаны сеточкой тонких черных жилок.

- Прощай, - сказала она. - Надеюсь, ты еще услышишь очень много песен. - Это был самый лучший способ попрощаться с мотыльком, который она могла придумать. Но вместо того, чтобы улететь, мотылек по-прежнему порхал у нее над головой. Вся его лихость вдруг куда-то пропала, и он, похоже, немножко нервничал в синем вечернем воздухе.

- Улетай, что же ты? - сказала единорог. - На улице становится слишком холодно для тебя. - Но мотылек медлил, бормоча что-то себе под нос.

- Они ездят на лошади, которую вы называете Македонай, - рассеянно произнес он нараспев. И потом - уже очень внятно: - Единорог. По-старофранцузски - "юникорн". По-латыни - "уникорнис". Буквальное значение - "однорогий": "унус" - один, а "корну" - рог. Сказочное животное, напоминающее лошадь с одним рогом. О, я - и кок, и капитан, и смелый штурман "Нэнси". Кто-нибудь видел Келли? - Мотылек радостно прорулил по воздуху, и первые светлячки удивленно и с серьезным сомнением замигали вокруг.

Единорог была так поражена и так счастлива услышать, наконец, свое имя, что пропустила мимо ушей замечание про лошадь.

- О, да ты знаешь меня! - воскликнула она, и ее восторженным дыханием мотылька отнесло на двадцать футов. Когда он снова до нее добрался, она взмолилась: - Мотылек, если ты в самом деле знаешь, кто я, то скажи, не видел ли ты кого-нибудь похожего на меня, скажи. Куда мне идти, чтобы отыскать их. Куда они ушли?

- Мотылек-мотылек, где же мне спрятаться? - пропел тот в меркнувшем свете. - Милый и неизлечимый дурень сейчас появится. Боже, любимая - в моих объятьях, я же - в постели опять. - Он снова присел отдохнуть к ней на рог, и она почувствовала, как он дрожит.

- Пожалуйста, - попросила она. - Мне нужно узнать только одно -есть ли еще где-нибудь на свете другие единороги. Мотылек, скажи мне, что они еще есть, и я поверю тебе и пойду домой в свой лес. Меня там так долго не было, а я обещала вернуться очень быстро.

- За лунные горы, - начал мотылек, - в Долину Теней скачи, скачи смело. - Он внезапно остановился и произнес странным голосом: - Нет-нет, слушай, не слушай меня, слушай. Ты сможешь отыскать свой народ, если будешь храбра. Они прошли по всем дорогам очень давно, и за ними бежал Красный Бык и затаптывал их следы. Пусть ничто не смутит тебя, но не будь в безопасности лишь наполовину. - Крылышки его скользнули по коже единорога.

- Красный Бык? - переспросила она. - Что такое Красный Бык?

В ответ мотылек запел:

- Пойдем вниз со мной. Пойдем вниз со мной. Пойдем вниз со мной. - Но затем яростно потряс головой и продекламировал: - Его первенец-бычок обладает величием, а рога его - рога дикого быка. Ими толкать он будеть все народы к краям земли. Слушай, слушай, слушай быстро.

- Да слушаю я! - вскричала единорог. - Где мой народ и что такое Красный Бык?

Но мотылек, смеясь, уже слетел к ее уху:

- Мне снятся кошмары, я ползаю по земле, - пропел он. - Песики Трэй, Бланш, Сью гавкают на меня, змейки шипят на меня, попрошайки идут в городок. А потом, наконец, приходят улитки.

Еще какое-то мгновение он танцевал в сумерках перед единорогом, а затем его унесло прочь, в фиолетовые придорожные тени, вместе с его победным кличем:

- Или ты, или я, моль! Рука об руку об руку об руку об руку...

Последним она успела разглядеть какое-то крохотное трепыхание среди деревьев, да и то, может быть, глаза обманули ее, поскольку ночь уже наполнялась хлопаньем крыльев.

По крайней мере, он меня узнал, печально подумала она. Это уже что-то значит. Но потом себе же и ответила: нет, ровным счетом ничего это не значит, кроме того, что когда-то кто-то сложил об единорогах песню или стихи. Но Красный Бык... Что он имел в виду? Еще какая-то песня, наверное...

Она медленно брела дальше, и ночь обволакивала ее. Небо свисало низко и было почти совершенно черным, если не считать одного начинавшего желтеть серебристого пятна там, где за толстыми тучами плыла луна. Единорог тихо напевала про себя песню, которую в ее лесу давным-давно пела одна молодая девушка:

Воробьи и кошки будут жить в моих туфлях

Скорее, чем с тобою начнется жизнь моя.

Рыбы выйдут стаями из глубин морей

Скорее, чем ты возвратишься ко мне.

Она не понимала слов, но песня заставила ее с тоской подумать о доме. Она, казалось, слышала, как осень начинает сотрясать буковые деревья, стоило ей ступить из леса на дорогу.

Наконец, она улеглась в холодную траву и уснула. Единороги - самые осторожные из всех диких зверей, но когда они спят, спят они крепко. И все равно, если бы она не грезила о доме, то ее, конечно же, разбудили бы приближавшиеся в ночи позвякивание и скрип колес. Разбудили бы, несмотря даже на то, что колеса были обмотаны тряпьем, а маленькие колокольчики -обернуты шерстью. Но она в это время была очень и очень далеко, дальше, чем разносился легкий перезвон колокольчиков, - вот она и не проснулась.

А на поляну тем временем уже выезжали девять фургонов: каждый был покрыт черным, каждый тащила за собой тощая черная кляча, а когда ветер продувал насквозь черные покровы, то под каждым проступала решетка, точно бока фургонов показывали ветру зубы. Передним фургоном управляла приземистая старуха. На его укрытых боках большими буквами значилось:
ПОЛНОЧНЫЙ КАРНАВАЛ
МАМАШИ ФОРТУНЫ.
И ниже, мельче:

Ночные существа

при свете естества.

Когда первый фургон поравнялся с тем местом, где спала единорог, старуха внезапно натянула поводья и остановила свою черную клячу. Остальные фургоны тоже замерли и терпеливо ожидали, пока старуха с безобразной грацией спрыгивала на землю. Подкравшись поближе к единорогу, она долго вглядывалась в светлое пятно, а потом пробормотала:

- Вот так. Вот так, благослови старую шелуху моего сердца. Ну, я, кажется, вижу тут самую последнюю. - Ее голос оставлял в воздухе привкус меда и пороха. - Если бы он знал, - продолжала она, обнажая в улыбке щербатые зубы. - Но не думаю, что я скажу ему об этом.

Она обернулась к черным фургонам и дважды щелкнула пальцами. Двое послушно слезли с козел и подошли к ней. Один был низкорослым, темным и каменным, как и она сама, второй - высоким и худым, и на всем его облике лежал отпечаток непоколебимого замешательства. На нем был старый черный плащ, а глаза его были зелеными.

- Что ты видишь? - спросила старуха у коротышки. - Рух, скажи мне, что вон там лежит?

- Дохлая лошадь, - ответил тот. - Нет, не дохлая. Отдай ее мантикору или дракону. - Он усмехнулся, будто спичкой чиркнул.

- Ты дурак, - сказала ему Мамаша Фортуна. Потом обратилась ко второму: - А ты что скажешь, волшебник, провидец, травматург? Что ты там зришь своим колдовским взглядом?

И она, вместе с человеком по имени Рух, захохотала со взревываниями и всхрапываниями, но их смех замер воздухе, когда она заметила, что высокий человек все еще неотрывно смотрит на единорога.

- Отвечай мне, жонглер? - рявкнула она, но высокий человек даже не повернул головы. За него это сделала сама старуха, ухватив его своей клешней за подбородок. Тот опустил глаза перед ее желтым взором.

- Лошадь, - пробормотал он. - Белую кобылу.

Мамаша Фортуна бросила на него долгий взгляд.

- Ты тоже дурак, чародей, - наконец, процедила она. - Но дурак хуже Руха и гораздо опасней. Тот лжет только из жадности, а ты лжешь из страха. Или это, может быть, доброта?

Человек ничего не ответил, и Мамаша Фортуна засмеялась сама.

- Ну, ладно, - сказала она. - Это белая кобыла. Я хочу взять ее в Карнавал. Девятая клетка как раз свободна.

- Мне понадобится веревка, - произнес Рух. Он собирался уже отойти, но старуха остановила его:

- Единственная веревка, которая сможет ее удержать, - это тот шнур, которым старые боги связывали волка Фенриса. Тот, что был сплетен из дыхания рыб, слюны птиц, женской бороды, мяуканья кота, жил медведя и еще одной штуки. Я помню, из какой - из корней гор. Поскольку у нас нет ни одного из этих элементов, и гномов, которые сплели бы для нас такую веревку, тоже нет, то придется обойтись тем, что есть. Железными решетками. Я сейчас наведу на нее сон. - И руки Мамаши Фортуны принялись плести ночной воздух, пока горло ее ворчало какие-то неприятные слова. Когда старуха закончила свои заклинания, вокруг единорога витал запах молнии.

- Теперь в клетку ее, - сказала старуха двоим. - Она проспит до рассвета, как бы вы ни шумели, если только вы по своей привычной глупости не начнете тыкать в нее руками. Разберите девятую клетку и снова постройте ее вокруг нее, но берегитесь! Рука, которая хотя бы просто скользнет по ее гриве, тотчас же превратится в ослиное копыто, чем она, без сомнения, и заслуживает быть. - Старуха снова с издевкой взглянула на высокого человека. - Тебе будет еще труднее проделывать свои трюки, чем сейчас, колдун, - произнесла она, хрипло сопя. - За работу. Ночи уже совсем немного осталось.

Лишь только она отошла за пределы слышимости и снова скользнула в тень своего фургона, словно и выходила-то всего-навсего, чтобы отметить, который час, человек по имени Рух сплюнул и с любопытством произнес:

- Вот иитересно, чего это старая каракатица забеспокоилась. Какая разница, если мы возьмем и дотронемся до зверя?

Голос волшебника был так тих, что его почти не было слышно:

- Прикосновение человеческой руки пробудит ее от глубочайшего сна, пусть его хоть сам дьявол нашлет. А Мамаша Фортуна - не дьявол.

- Она бы хотела, чтоб мы ее им и считали, - хмыкнул темный человек. - Ослиные копыта! Пф-ф? - Но сам на всякий случай засунул руки поглубже в карманы. - С чего это чарам разрушаться? Всего-то старая белая кобыла...

Но волшебник уже шагал к последнему черному фургону.

- Быстрей давай, - крикнул он через плечо. - Скоро день настанет.

Весь остаток ночи они разбирали девятую клетку - решетки, пол и потолок, а потом снова собирали ее вокрут спящей. Рух уже дергал дверцу, удостовериться, крепко ли та заперта, когда серые деревья на востоке вскипели, и единорог открыла глаза. Два человека торопливо ускользнули прочь, но высокий волшебник оглянулся как раз вовремя, чтобы заметить, как единорог поднялась на ноги и окинула взором железные решетки. Ее голова поникла, как у старой белой кобылы.
II

Девять черных фургонов Полночного Карнавала при свете дня казались меньше и вовсе не такими опасными, как ночью, а, наоборот - неуклюжими и хрупкими, будто мертвые листья. Покровы с них были сняты, и теперь их украшали поникшие черные флаги, вырезанные из одеял, и короткие черные ленты, вздрагивавшие на ветру. Фургоны были странно расставлены по поросшему кустарником полю: треугольник из клеток был окружен пятиугольником, а в центре громоздился фургон Мамаши Фортуны. Только на этой клетке оставалось черное покрывало, скрывавшее то, что находилось внутри. Самой Мамаши Фортуны нигде не было видно.

Человек по имени Рух медленво водил разномастную толпу деревенских жителей от одной клетки к другой, давая угрюмые пояснения к животным, сидевшим внутри:

- Вот это вот мантикор. Голова человека, туловище льва, хвост скорпиона. Пойман в полночь, питается оборотнями для услаждения дыхания. Ночные существа при свете естества. Вот дракон. Время от времени выдыхает огонь - особенно на тех, кто в него тычет пальцем, мальчик. Его внутренности - сущий ад, но кожа так холодна, что обжигает. Дракон говорит на семнадцати языках - но плохо, и подвержен пристунам подагры. Сатир. Леди, подальше, пожалста. Настоящий безобразник. Пойман при любопытных обстоятельствах, раскрываемых только джентльменам после окончания показа за отдельную плату. Ночные существа...

Стоя во внутреннем треугольнике у клетки с единорогом, высокий волшебник наблюдал процессией, переходившей от клетки к клетке.

- Мне не следует здесь быть, - говорил он единорогу. - Старуха предупредила, чтобы я к тебе и не подходил. - Он добродушно усмехнулся: -Она смеется надо мной с того дня, как я к ней пришел, но все это время я заставляю ее нервничать.

Единорог едва ли слышала его. Она металась и кружилась в своей тюрьме, вздрагивая и сжимаясь от прикосновений железных решеток со всех сторон. Ни одно создание человеческой ночи не любит холодного железа, и, хотя единороги обычно могут вытерпеть его присутствие, убийственный запах его, казалось, измельчал ее кости в песок, а кровь превращал в дождевую воду. Прутья ее клетки, должно быть, несли на себе какие-то заклятия, ибо не переставали что-то злобно нашептывать друг другу когтистой скороговоркой. Тяжелый замок хихикал и повизгивал, будто обезумевшая мартышка.

- Расскажи мне, что ты видишь, - попросил волшебник, как и наказывала ему Мамаша Фортуна. - Посмотри на своих собратьев по легендам и расскажи, что ты видишь.

Бряканье железного голоса Руха доносилось до них сквозь угасавший день:

- Страж ворот в подземное царство. Три головы и непроницаемая шкура из гадюк, как видите. Последний раз его наблюдали на поверхности земли во времена Геракла, который вытащил его наверх, зажав под мышкой. Мы же выманили его на свет, пообещав лучшую жизнь. Цербер. Взглявите в эти три пары обманутых красных глаз. Когда-нибудь вы сможете посмотреть в них вновь. К Змею Мидгарда - сюда, пожалста. Сюда вот.

Сквозь решетки единорог пристально смотрела на животное в клетке и не могла поверить своим глазам:

- Это же всего лишь собака, - прошептала она. - Голодная, несчастная собака только с одной головой и без всяких гадюк, бедняга. Как они могут принимать ее за Цербера? Они что - все ослепли?

- Взгляни еще, сказал волшебник.

- А сатир, - продолжала между тем единорог, - сатир - это обезьяна, старая обезьяна с покалеченной ногой. Дракон - крокодил, от него скорее пахнет рыбой, чем огнем. А великий мантикор - это просто лев, очень хороший лев, но чудовище не больше, чем остальные. Я не понимаю...

- ... Он держит в своих кольцах целый мир, - бубил Рух. И снова волшебник сказал:

- Посмотри лучше.

И тогда, будто ее глаза начали привыкать к темноте, единорог стала различать в каждой клетке по еще одной фигуре. Эти фигуры громоздились над узниками Полночного Карнавала и все же были как-то едины с ними: бурные кошмары, вырвавшиеся из зернышка истины. Поэтому там был и мантикор - со взором, истерзанным голодом, со слюнявой пастью, ревущий, извивающийся, со смертоносным хвостом, загнутым так, что ядовитый шип, покачиваясь, свисал у самого уха, но там же был и лев, крохотный и нелепый по сравнению с чудищем. Они, тем не менее, оставались одним существом. Единорог в изумлении перебирала ногами.

То же самое было и в других клетках. Тень дракона раскрывала пасть, и безвредное пламя вырывалось оттуда, а зеваки ахали и шарахались прочь. Адский сторожевой пес со шкурой из змей выл тройные проклятья и сулил опустошенье предавшим его. А сатир хромал по клетке, скалясь через решетку, и призывал молоденьких девушек к невозможным утехам на виду у всей публики. Что же касается крокодила, обезьяны и грустного пса, то они таяли, неуклонно растворялись в этих великолепных фантомах прямо на глазах, пока не стали всего лишь тенями - даже на взгляд единорога, обмануть который было нельзя.

- Это странное колдовство, - тихо произнесла она. - В нем больше значения, чем в магии.

Волшебник рассмеялся от удовольствия и огромного облегчения:

- Хорошо сказано, очень хорошо. Я знал, что уж тебя-то старый ужас не ослепит своими грошовыми чарами. - Его голос стал жестким и таинственным: - Теперь она совершила свою третью ошибку, а это, по меньшей мере, на две больше, чем положено такой старой выдохшейся трюкачке, как она. Время подходит...

- Время подходит, - говорил толпе Рух, словно подслушав волшебника. - Рагнарок. В тот день, когда боги падут, Змей Мидгарда плюнет бурей яда в самого Тора, и тот закувыркается, как отравленная муха. Вот он ждет Судного Дня и видит сны о той роли, которую ему суждено сыграть. Может быть, так и будет на самом деле - я сказать не могу. Ночные существа при свете естества...

Клетку заполняла змея. У змеи не было головы и не было хвоста -ничего. Только волны тьмы перекатывались из одного угла в другой, не оставляя свободного пространства ни для чего, кроме ее собственного громоносного дыхания. Лишь единорогу был виден свернувшийся в уголке мрачный удав - возможно, тот действительно размышлял о своем собственном Страшном Суде над Полночным Карнавалом. Но удав был крошечным и тусклым, точно призрак червяка в тени Змея.

Какой-то любознательный остолоп высунул из толпы голову и стал приставать к Руху:

- Если эта большая змея действительно оборачивается вокруг света, как вы утверждаете, то как же вы держите ее кусок в своем вагончике? И если она может разнести на части море, только лишь потягиваясь, то почему она не может выползти отсюда, надев весь ваш балаган себе на шею вместо ожерелья?

Пронесся шепоток согласия, и некоторые из шептунов начали осторожно тесниться назад.

- Я рад, что вы меня спросили, приятель, - произнес Рух, метнув в того злобный взгляд. - Так получилось, что Змей Мидгарда существует в чем-то вроде другого пространства, которое отличается от нашего, - в другом измерении. Поэтому обычно он невидим, но стоит его притащить в наш мир -как его однажды подцепил Тор, - и он показывает себя ясно, словно молния, которая тоже посещает на откуда-то оттуда, где она, быть может, выглядит совсем иначе. Естественно, что у него может испортиться настроение, если он узнает, что кусочек его вялого брюха выставляется напоказ каждый день и по воскресеньям в Полночном Карнавале Мамаши Фортуны. Но он этого не знает. У него и так есть над чем подумать помимо того, что происходит с его пузом, а мы просто пользуемся удобным случаем так же, как и вы все, - в силу его продолжающегося спокойствия. - Рух ворочал и растягивал последние слова, как тесто, а его слушатели осторожно смеялись.

- Чары видимости, - сказала единорог. - Сама она не способна ничего сделать.

- Она их на самом деле не изменяет, - прибавил волшебник. - Ее убогое мастерство - в маскировке. Но даже такая сноровка была бы ей не под силу, если бы не желание этих зевак, этих простаков верить в то, во что верить легче. Она не может превратитъ сметану в масло, но может придать льву внешность мантикора для тех глаз, которые желают увидеть там мантикора, -для глаз, которые примут настоящего мантикора за льва, дракона - за ящерицу, а Мидгардского Змея - за землетрясение. И единорога - за белую кобылу.

Единорог замерла в своем медленном отчаянном кружении по клетке, впервые осознав, что волшебник понимает ее речь. Тот улыбнулся, и единорог увидела, что его лицо пугающе молодо для взрослого человека: его, проходя, не затронуло время, к нему не заглядывали ни горести, ни мудрость.

- Я знаю тебя, - сказал он.

Прутья клетки снова злобно зашептались между собой. Рух уже вел толпу ко внутренним фургонам. Единорог спросила высокого человека:

- Кто ты?

- Меня называют Шмендрик-Волшебник, - ответил тот. - Ты обо мне не слыхала.

Единорог чуть было не начала объяснять, что едва ли она могла слышать о том или ином колдуне вообще, но что-то печальное и мужественное в голосе волшебника удержало ее. Волшебник продолжал:

- Я развлекаю зрителей, которые собираются на представление. Магические миниатюры - просто фокусы: цветочки во флажочки, флажочки в рыбок и все это сопровождается убедительной болтовней и намеками, что я мог бы творить и более зловещие чудеса, если бы захотел. Работа неважная, но у меня были и похуже - а когда-нибудь будет и получше. Это еще не конец.

Но тут звук его голоса заставил единорога ощутить, что она поймана навеки, и она снова принялась мерять шагами клетку - движение удерживало сердце, готовое вырваться из груди от страха.

Рух уже стоял пред клеткой, в которой не было никого, кроме маленького коричневого паучка, плетущего скромную паутину между прутьев.

- Арахна Лидийская, - сообщил Рух толпе. - Совершенно определенно величайшая ткачиха в мире. Ее судьба - этому доказательство. Ей не повезло, и она победила богиню Афину в состязании по ткачеству. Афина проигрывать не любила, и теперь Арахна - паучиха и создает свои творения только для Полночного Карнавала Мамаши Фортуны по особой договоренности. Основа - из снега, а ткань - из огня, узор - без повторов, ткачиха - без сна. Арахна.

Растянутая на раме из железных прутьев, паутина была очень простой и почти бесцветной. Лишь изредка на ней дрожали радуги, когда паучиха суетливо пробегала, вдевая свою нить туда, куда надо. Но эта паутина притягивала взоры зрителей - и единорога тоже: туда-сюда, все глубже и глубже, пока, наконец, не начинало казаться, что они вглядываются в огромные расщелины мира, черные пропасти, что неумолимо расширяются и не разваливают мир на куски только потому, что его стягивает эта паутина Арахны. Единорог встряхнулась и со вздохом освободилась от наваждения: теперь перед нею снова была обычная паутина, очень простая и почти бесцветная.

- Это не похоже на остальное, - сказала она.

- Не похоже, - проворчал, соглашаяеь Шмендрик. - Но это заслуга не Мамаши Фортуны. Видишь ли, паучиха сама в это верит. Она сама видит эти кошачьи колыбельки и считает их собственной работой. В магии Мамаши Фортуны вся разница заключена в том, веришь ты или нет. Если бы только это полчище недоумков поумерило свою страсть к чудесам, от всего ее ведьмовского колдовства ничего бы не осталось, кроме паучьего всхливывания. Да и того никто бы не услышал.

Единорогу не хотелоеь больше смотреть в паутину. Она взглянула в клетку, которая стояла ближе всех к ее собственной, и внезапно в груди у нее дыхание замерло холодным железом. На насесте из дуба там сидело создание с телом огромной бронзовой птицы и лицом старой ведьмы, стиснутым и смертоносным, как те когти, которыми она сжимала дерево. У нее были круглые лохматые медвежьи уши, но по чешуйчатым плечам ее, мешаясь с яркими лезвиями перьев, рассылались волосы лунного цвета, густые и молодые вокруг исполненного ненависти человечьего лица. От нее исходило мерцание, но при одном взгляде в ее сторону свет в небе гас. Увидев единорога, она испустила странный звук - что-то между шипом и хмыком.

Единорог спокойно произнесла:

- Она настоящая. Это гарпия Селаэно.

Лицо Шмендрика стало цвета овсянки:

- Старуха поймала ее случайно, - прошептал он. - Она спала - так же, как и ты. Но удачи старухе она не принесла, и обе это знают. Мастерства Мамаши Фортуны едва-едва хватает на то, чтобы удержать чудовище, а гарпия одним своим присутствием истончает все ее чары настолько, что очень скоро у старухи сил не хватит даже на то, чтобы поджарить яичницу. Ей не следовало этого делать - не нужно было связываться с настоящей гарпией, с настоящим единорогом. От истины ее магия всегда тает, но она никак не может удержаться, чтобы не попытаться подчинить истину себе. Однако на этот раз...

- Сестра радуги, хотите - верьте, хотите - нет... - Слышали они, как Рух разглагольствует перед пораженными зеваками. - Ее имя означает "Темная" - та, чьи крылья затмевают небо перед бурей. Она и две ее милые сестренки почти довели царя Финея до голодной смерти, выхватывая и оскверняя его пищу прежде, чем тот мог донести ее до рта. Но сыновья Северного Ветра заставили их бросить это занятие - не так ли, моя красотка? - Гарпия не издала ни звука, и Рух осклабился, точно сам был клеткой. - Она дралась свирепее, чем все остальные вместе взятые, - продолжал он. - Будто целую преисподнюю пытались связать одной волосинкой - но силы Мамаши Фортуны достаточно велики даже для такой трудной задачи. Полли хочет печенюшку?

Кое-кто в толпе хихикнул. Когти гарпии сжали насест так, что дерево застонало.

- Тебе нужно оказаться на свободе прежде, чем освободится она, -произнес волшебник. - Она не должна застать тебя в клетке.

- Я не осмеливаюсь дотронуться до железа, - ответила единорог. - Я бы открыла замок рогом, но не могу достать его. Я не смогу выйти. - Она дрожала от ужаса перед гарпией, но голос ее оставался довольно спокойным.

Шмендрик-Волшебник весь подобрался и вырос еще на несколько дюймов, чего она никак от него не ожидала.

- Не страшись ничего, - величественно произнес он. - Я напускаю на себя таинственность, а на самом деле у меня - чувствительное сердце... -Но тут его прервало приближение Руха и следовавшей за ним толпы, уже намного более спокойной, чем вначале, когда все они грязно потешались над мантикором. Волшебник удрал, успев лишь тихо бросить напоследок: - Не бойся, Шмендрик с тобой. Ничего не делай, пока я не дам тебе знать!..

Его голос достиг слуха единорога, такой слабый и одинокий, что она не была уверена, действительно ли что-то услышала или же лишь почувствовала, как эхо обмахнуло ее.

Темнело. Толпа стояла перед ее клеткой, всматриваясь внутрь со странной робостью. Рух сказал просто:

- Единорог. - И отошел в сторону.

Единорог слышала, как у них прыгали сердца, закипали слезы и внутри замирало дыхание, но никто не произносил ни слова. В их лицах была печаль, была утрата, была нежность, и она поняла, что ее узнали, и приняла их голод по чуду как дань себе. Она подумала о прабабке охотника и спросила себя: как это - "стареть" и как это - "плакать"?..

- Большинство представлений, - сказал Рух через некоторое время, -на этом бы и закончились, ибо что еще вам могли бы показать после настоящего единорога? Но в Полночном Карнавале Мамаши Фортуны есть еще одна тайна -Демон разрушительнее дракона, чудовищнее мантикора, отвратительнее гарпии, и, конечно же, - более всеобщий, нежели все единороги на свете.

Он взмахнул рукой по направлению к последнему фургону - и черные полотнища, медленно извиваясь, стали сползать с него, хотя за их концы никто не тянул.

- Смотрите же на нее! - вскричал Рух. - Узрите Последнее, узрите Самый Конец! Зрите Элли!

За решетками было темнее, чем вечер снаружи, и холод шевелился там, как что-то живое. В этом холоде что-то двигалось, и единорог увидела там Элли -старую, костлявую, оборванную женщину. Та съежилась в клетке, раскачиваясь из стороны в сторону и пытаясь согреться над огнем, которого там не было. Она выглядела такой хрупкой, что, казалось, тьма должна была раздавить ее своей тяжестью, такой беззащитной и одинокой, что зрители должны были бы в жалости поспешить к ней и освободить ее. Но те вместо этого начали тесниться в молчании назад, словно Элли, как призрак, преследовала их. Она же на них и не смотрела. Она сидела в темноте и поскрипывала себе под нос песенку: ее голос походил на скрежет пилы, вгрызавшейся в дерево, и, как это дерево, казалось, готов был упасть куда-то вниз.

Украденного - не забыть,

Что сорвано - взойдет,

Что убито - будет жить,

Что уйдет - уйдет.

- Не очень внушительна на вид, а? - спросил Рух. - Но ни один герой не выстоит перед ней, ни один бог ее не одолеет, никакие волшебства от нее не уберегут и ее не удержат, ибо она - не наш пленник. Даже пока мы ее здесь вам показываем, она бродит среди вас, касаясь вас и беря от вас. Ибо Элли - это сама Старость.

Холод из клетки дотянулся до единорогам и там, где он коснулся ее, она ощутила дрожь и слабость. Она чувствовала, как увядает, расслабляется, чувствовала, как красота покидает ее с каждым выдохом. Уродство цеплялось за гриву, пригибало вниз голову, дергало за хвост, иссушало кожу, вгрызалось в тело и впивалось в мысли воспоминаниями о том, какой она была когда-то. Где-то поблизости гарпия вскрикнула низко и нетерпеливо, но она с радостью бы свернулась в тени бронзовых крыльев - только бы спрятаться от этого последнего демона. Песня Элли зубьями пилы рассекала ей сердце:

Морское - на земле умрет,

И мягкое - сгниет.

Подарок руку обожжет,

А что уйдет - уйдет.


Опубликовано: 26 мая 2011, 06:35     Распечатать
Страница 1 из 13 | Следующая страница
 

 
электронные книги
РЕКЛАМА
онлайн книги
электронные учебники мобильные книги
электронные книги
Полезное
новинки книг
онлайн книги { электронные учебники
мобильные книги
Посетители
электронные книги
интернет библиотека

литература
читать онлайн
 

Главная   |   Регистрация   |   Мобильная версия сайта   |   Боевик   |   Детектив   |   Драма   |   Любовный роман   |   Интернет   |   История   |   Классика   |   Компьютер   |   Лирика   |   Медицина   |   Фантастика   |   Приключения   |   Проза  |   Сказка/Детское   |   Триллер   |   Наука и Образование   |   Экономика   |   Эротика   |   Юмор