Библиотека в табакерке > Петр Катериничев Беглый огонь Перекрестный огонь

Часть шестая


Перекрестный огонь

Глава 54

Геннадий Валентинович Филин смотрел из окна второго этажа особняка на облетающую листву. А в голове крутилась и крутилась мелодия, привязавшаяся сегодня с самого раннего утра: «Никого не пощадила эта осень, даже солнце не в ту сторону упа-а-ало…»


Сегодня утром голова начала болеть сразу по пробуждении. Почти ежевечерне Филин давал себе слово хоть как-то заботиться о своем здоровье, но утро начинал с выкуривания сигареты, за кофе выкуривал еще две, за просмотром корреспонденции – еще… Порой, глядя в подмосковный парк, он жалел, что не родился листом… Была в этом какая-то непостижимая тайна: в падении золотого листа с берез… Как и в закате солнца… Торжественная, неисповедимая тайна увядания, ухода, возможно, перехода в иную жизнь, понять которую здешним мирским не дано… Почему уход человека не столь же прекрасен, как заход солнца? Или мы что-то перепутали в этой жизни?..


Когда такие мысли настигали, Филин пугался: вдруг замирал, встряхивал головой, прогоняя наваждение… Когда-то, подростком, он писал стихи; с годами не просто стеснялся этого, как слабости, но тщательно собрал все рукописи и уничтожил. И все стало на свои места. Лишь иногда тоска, возникающая словно ниоткуда, из каких-то неведомых глубин души, пронзала острой иглой, будто просвистевшее время, – навылет. И в такие минуты Филину казалось, что он прошел мимо себя, прожил другую, чужую жизнь, а его собственная осталась где-то далеко, вне его теперешнего черно-белого мира, там, где трава оставалась зеленой, вода – голубовато-прозрачной, небо – бездонно чистым, а солнце – золотым, как высвеченный прощальным теплым лучом лист…


Да и время в разном возрасте идет вовсе не одинаково. Эйнштейн именно это утаил в своей теории. Когда-то день был длиною в год, теперь год длиною в день… Вот люди и обманываются с самой юности. Когда им двадцать, они думают, что впереди еще три-четыре жизни… Похожие на сказки… А когда человечек опомнится, глядь, солнышко скрылось уже за горизонтом, и лишь последние лучи окрашивают небо… Сиреневым… «Никого не пощадила эта осень…»


Когда он подмял под себя собственную жизнь?.. Зачем он это сделал?.. Теперь судить поздно. Да и – не судите…


Филин отошел от окна. Стол, где в безукоризненном порядке лежали оставленные к изучению бумаги, и его гладкая, матово-черная поверхность успокаивали. Все становилось на свои места, словно в формулу подставили цифры и решение сошлось с ответом. Тревожащая магия окрашенных золотом и багрецом листьев осталась там, за окном. И стала казаться просто наваждением. Одним движением Филин закрыл жалюзи наглухо, резистором отрегулировал мягкое искусственное освещение в комнате, сделавшей ее похожей на бункер. Но жизнь – это и есть бункер; каждый защищается как может, строит вокруг себя стены, барьеры, башни, чтобы остаться неуязвимым для других и – господствовать. А вся эта чепуха из желтых листьев и первого снега – для голодных оборванных шизофреников, называющих себя творцами: их гордыня по сравнению с апломбом политиков или амбициями служивых – как вавилон-ская башня над пятиэтажками… Филин вспомнил свои юношеские ночные посиделки за стихами… Неправда, что рукописи не горят… Огонь, очищающий огонь, он единственный смог покончить со слюнтяйством и хлюпничеством ранней юности. И освободить время дейст-вию. А действие рано или поздно превращается во власть. Одно жаль: время течет неодинаково и необратимо. Хотя и к этому, в конце концов, привыкаешь.


Филин уселся за стол и сразу обрел душевный покой. Кажется, это было в сериале Юлиана Семенова? «На столе его лежали чистые листы бумаги, и это вносило в его жизнь какой-то смысл». Это о Плейшнере: доктор был бедолагой-романтиком в мире циников, поэтому и кончил так грустно и нелепо, проломив фонарь подъезда и вывалившись на мирную мостовую. В шпионаже любители долго не живут. Хм… Жизнь странная штука: она не прощает цинизма отрочества так же, как и романтизма зрелости. Всему свой срок.


Ему, Филину, опостылело все, и прежде всего – опостылело служить. Как и играть во все эти взрослые игры, называемые разведкой, контрразведкой, бизнесом. Он всегда стремился сыграть на себя, но система была простой, извращенной и изобретательной одновременно: власть имущим со времен ОГПУ нужны были умные профессионалы, готовые таскать каштаны из огня, но страх перед умными профессионалами был столь силен, что властные олигархи без устали и труда натравливали друг на друга силовиков, блестяще владея лишь одним безусловным умением – умением предавать. И постепенно, за десятилетия, воспитали профессионалов, способных делать это лучше их.


Но система была отлажена почти до совершенства; построенная по принципу изолированных отсеков, кубриков подводной лодки, где каждый внимательно отслеживал действия соседей во имя «сохранения живучести судна», государственный корабль казался непотопляемым. Он и был таким, пока капитаны и старшие офицеры не покинули борт первыми на скоростных мотоботах, предварительно сгрузив все имущество и запродав все, что можно и чего нельзя: от ракетных установок до кожаных диванов из кают-компании, до последней гайки в переборке, до последней ленточки бескозырки.


Тогда, десять – пятнадцать лет назад, Филин занимал слишком невысокое положение в системе, чтобы суметь урвать хотя бы кусочек с барского стола, а подбирать крошки… Не мог. Сказывалась разница между теми, кто служит, и теми, кто прислуживает. Вторых ценили партийные бонзы, первых оценили новые олигархи. Им нужны были свои системы, подобные гранитному Комитету. Они не учли лишь одного: раствором для соединения громадных глыб гранита Лубянской твердыни служила особо прочная смесь из крови, страха, гордости за Отечество, долга, закона, традиций, корпоративности, чести… Ингредиенты этого раствора подбирались даже не десятилетиями – веками. А олигархи решили строить замки своих спецслужб лишь на деньгах. С примесью крови.


Потому и получили вместо замков – избушки на «ножках Буша». Они могли достойно соперничать друг с другом, но были бессильны против спецслужб государства – нищих, но гордых.


Сейчас у Филина не осталось романтической гордости бедных, а прагматическую спесь олигархов в такой стране, как Россия, он считал обреченной по определению: общий аршин никогда здесь ничего не мерил. Но сыграть на этой спеси он решил всерьез.


Да и обидно. Обидно найти клад, золотое дно, и принести его хозяину, гладкому мальчонке-комсомольцу, ныне – банкиру и олигарху, на блюдечке с голубой каемочкой. Как в том фильме? «Андрюша, ты хочешь миллиард?» – «Хочу!»


Конечно, Андрюша схарчит миллиард и не подавится, и потреплет верного джульбарса Филина по загривку и бросит сахарную косточку… Потом еще одну. Может быть, даже еще… Чтобы подсластить путь на живодерню.


Филин хмыкнул еле слышно, выдвинул яшик стола, достал пачку фотографий, сложенных как колода карт. Разложил на столе в определенной последовательности. Полюбовался. Вот он, Хозяин. Олигарх. Этакий римский цезарь, этакий античный бог…


Короли, шестерки, тузы… Римские цезари, античные боги… У латинян туз изображался буквой «А» и означал «ас», мелкую разменную монету. Вот именно, мелкую и разменную… Которая била королей и королев, не говоря уже о служивых, ибо только деньги создают иллюзию полной и неограниченной свободы, только они позволяют власти питать и жестокую покорность центурионов, и агрессивную энергию черни.


Вот только теперь в его, Филина, колоде появилась новая карта: джокер. Сработанный на цветном принтере с тысячедолларового банкнота портрет Стивена Гровера Кливленда. Более сильного игрока ни в одной колоде нет. Да и не было никогда. Каждого из господ олигархов можно считать и тузом, каждый – этакий Человек Денег. Но не сами Деньги: эту роль в колоде Филина выполнял теперь Джокер, тысячедолларовый президент Кливленд.


Неожиданно взгляд Филина упал на завалявшуюся в ящике стола фотографию Дронова: ну а этот тогда – Человек Дождя. Дурак. Которого играют все кому не лень. Попавший в колоду волей идиотского случая или кого-то из Людей Денег и так же запросто отставленный из этой игры. В ящик. Хотя…


Если вспомнить карты Таро, там целых два дурака. Только один – действительно дурак, как бы его назвать по-русски… Ну да, Хромая Судьба. А другой – Балаганный Шут, Шпильман, Джокер! Так кто из них – Человек Дождя?


Озорства ради Филин положил рядом фотографии Кливленда и Дронова. Усмехнулся. Джокер из них только один. Тот – с тремя нулями после единички. Филин сделал ставку именно на него. Когда играешь на себя против всех четырех тузов, нужна только победа. И ничего, кроме нее.


А Человек Дождя – вообще карта из другой колоды. Или – из другой игры, в которой на деньги не играют.


Одним движением Филин смахнул фото Дронова обратно в ящик.


Снова разложил свой пасьянс. Какое-то невероятно-сладостное чувство было в том, как легко под его руками меняют свое положение людишки, именуемые «сильными мира сего». Филин понимал, что это азартное, ни с чем не сравнимое ощущение реальной власти, своей возможности влиять, дает ему только близость к этим самым «сильным», к их деньгам и их тронам, позволяя ему манипулировать и тем и другим. По-терять это он не желал, и продолжал бы банковать, если бы не страх заиграться.


Да. Это азартно. Но… Где-то в другом особняке другой банкомет тоже тасует колоду, где и он, Филин, представлен, и не важно, королем ли, валетом или шестеркой. А важно то, что игроки собрались не для того, чтобы получить удовольствие от игры: они играют на деньги. И ставки огромны. При такой игре потрепанную колоду меняют целиком.


И его, Филина, с его блестящими мозгами спишут в утиль по-бухгалтерски: ни злобы, ни сочувствия, ничего. Как поношенную мебель.


Филин всегда отличался чутьем на ситуацию. Он понимал, что сейчас, когда в стране прошел тихий вер-хушечный переворот, когда началась новая «сдача», он сможет соскочить. С такой суммой, что… Как в старом кино про итальянцев и клад: «Андрюша, ты хочешь заработать миллиард?» Миллиард – много, таких ставок нет ни в одном казино, а вот на ста миллионах – договорились. Сто миллионов. Вот только не вшивых итальянских лир, а полновесных долларов! Именно таковы ставки! И заплатить их может только один человек, самый богатый человек мира, гений компьютеризации всея Америки и сопредельных территорий! И он заплатит эту сумму, потому что только он один сможет превратить полученное взамен в миллиарды, десятки миллиардов долларов! И – станет на планетке самым недосягаемым Человеком Денег.


Ну что ж. У всех – свои игры и свои развлечения. И если у богатых свои причуды, у сказочно богатых – и причуды сказочные. Тебе придется тряхнуть казной, друг Билли, и высыпать на стол десять тысяч таких вот Гроверов Кливлендов. Естественно, номерными сертификатами «Майкросолта» по сто штук Гроверов каждый. Естественно, на предъявителя. Это талант бесценен и бесплатен, ибо от Бога. А вот за мастерство надо платить.


Филин, не торопясь, собрал фотографии в колоду. Всему свой срок. Но для каждого действия необходимо волевое усилие. Когда-то, еще мальчишкой, Филин впервые проявил волю: собрал свои игрушечные пистолеты, солдатиков, машинки и – отдал соседскому мальчишке. Хотя ему еще год или два хотелось играть. Потом так же поступил со стихами. Ибо романтическим бредням пришло время сгореть. А сейчас… Скоро придется и о душе подумать. А о душе лучше думать у теплого моря, рядом с загорелыми голенькими красотками… Не имея иных за-бот, кроме как о душе. И имея для того досуг и скромный счет, состоящий из единички. Зато с восемью нулями.


Да и… Он, Филин, найдет свою игру и там, на лазурных берегах. Возможно, рядом с нынешней игрой в России это попервоначалу покажется ему старческим покером «по копеечке» в доме для престарелых, тем более что светить свой не вполне праведно обретенный капитал он не сможет. Да и рисковать им не будет. Но… У той партии будет существенное преимущество: карты покропит он сам. И тузов у него в колоде будет столько, сколько ему захочется. А что до азарта… Эти латинос могут играть азартно даже по пустяшным ставкам, игра на деньги слишком легко переходит в игру на кровь, которая в бананово-кокаиновых республиках льется еще обильнее, чем в России.


Геннадий Валентинович Филин встал, подошел к окну, чуть раздвинул жалюзи. Теперь облетающая листва не ка-залась ему ни волшебной, ни полной таинства: так, линялые тряпки, которые скоро превратятся в прах. В ничто.


Филин вернулся к столу, взял горку фотографий, подошел к камину и бросил свою отыгранную колоду на теплющиеся густо-малиновым угли. Сначала глянцевые квадратики лежали спокойно, лишь слегка обугливаясь по краям, потом белый огонек пробежал по одному снимку, по другому… Одна за другой фото превращались в комочки обугленного праха.


На душе у Филина было покойно. «Никого не пощадила эта осень…» Лишь эта бездарная мелодия нудила и нудила, не вызывая уже ни сочувствия, ни жалости, ни тоски.


Глава 55

Геннадий Валентинович вернулся за стол; на нем не осталось ни единой бумажки. Нажал кнопку селектора:


– Панкратов прибыл?


– Да.


– Пусть войдет.


Взглянув на мрачное лицо помощника, Филин спросил, едва разлепляя губы:


– Плохие новости?


– Хуже. Никаких. Милый город Покровск замер по осени в полном столбняке.


– Вот как…


– Никакого шевеления. Первое время авторитеты еще суетились, но мой Кадет нашел с ними общий язык. Утряслось. А вот во власти… Губернатор сидит сиднем в своем загородном доме, словно обложенный медведь в берлоге. Илья Муромец хренов. Никаких предложений не принимает, никаких новшеств, никаких переговоров. Омут.


– По-твоему, он испуган?


– Непонятно. Но охрана такая, что… В Покровске сменился начальник УФСБ, с Купчеевым, в отличие от предыдущего, ладит.


– Кумовья?


– Никто не знает. На людях, на совещаниях – доверительно-корректные отношения, не больше. Да, у этого нового генерала целый выводок своих людей – привез с собой. Губернатору лично и его загородной резиденции организовано еще одно кольцо охраны.


– Купчеев активен?


– Пес его разберет. Вроде и сидит у себя тише воды ниже травы: из загородного дома в свою администрацию и обратно. Ничего не вижу, ничего не слышу… В Москву мотается не чаще обычного, но и не реже. Телефонные же переговоры мы не контролируем никак. Да, в столицу катается исключительно колесным транспортом и под почетным эскортом. У меня сложилось впечатление, что…


– Он умный, – перебил помощника Филин. – Умный функционер. Вот и функционирует. Сейчас время работает на него. Ты отдаешь себе отчет, что нынче осенью в стране произошел переворот?


– Естественно.


– Вот и он не ребенок. И к тому же опыт – штука незаменимая. А что говорит ему опыт? Сиди и не отсвечивай. Купчеев пересидел в свое время, как минимум, трех царей: Брежнева, Андропова и Горбачева. Глядишь, и нынешнего переживет. Так?


– Так.


– Да… Сейчас время работает на него. Заводишки, которые под ним, он не упустит. И хочет получить свою цену. Полную цену.


Филин закурил, прищурился от попавшего в глаза дыма. Вернее, он нарочито давал попасть дыму в глаза: курение давно превратилось из привычки в ритуал, и это легкое пощипывание было приятным. Как многие заядлые курильщики, от исполнения ритуала он получал удовольствия едва ли меньшее, чем от насыщения организма никотином.


Сейчас он думал. Пока Степан Ильич Панкратов работает на олигарха, а он, Филин, давно на себя, могут возникнуть… э-э-э… разночтения в подходе к проблеме. Так или иначе, Ильича нужно посвящать. Вернее, вербовать. Жестко и быстро. Или он, воспитанный годами взаимопроверок, пойдет и изложит свои соображения в отделе собственной безопасности концерна. Это будет совсем скверно.


– О чем кумекаешь, Ильич?


Панкратов пожал плечами:


– Наше дело служивое.


– Что тебя беспокоит?


– Только одно: я не понимаю цели основной операции. И ее сути.


– Чего ж тут не понимать? Времечко поменялось, патроны на верхах занялись своими верхними делами… А нас пока пустили на самотек. Ждут-с. Разумно.


– Разве мы не знали о будущих напрягах и не учитывали их при подготовке действа? Давайте не будем лукавить, Филин. Я для этого слишком стар.


– Скорее, опытен.


– Пусть так. Хватит обнюхивать друг друга, как псы в стае.


– Пусть так, – в тон ему повторил Филин. – Что ты хочешь знать, Ильич?


– Знать я ничего не желаю, – не сдержался Панкратов. – Я – служилый пес на длинном поводке. И ничего иного, как гонять дичь, в этой жизни не умею. Мне нужна постановка задачи или подтверждение ее отсутствия. Как там у космонавтов? «Все системы функционируют в рабочем режиме».


– Лукавишь?


– Самую малость.


– И ты поверишь в «рабочий режим»?


– После проведенной «артподготовки» такого масштаба – нет. Но что это меняет?


Филин внимательно посмотрел на Панкратова:


– Хорошо. Ты осторожен, как колдун на углях. Ильич, что тебе более импонирует, игра или покойная старость?


– По возможности – и то и другое. Мы оба алкоголики, наркоманы игры. От покойной старости сыграем в ящик куда быстрее, чем от пули. Истрепанным за жизнь нервам нужен допинг.


– Ну что ж… Я рад, что в этом ты откровенен со мной. – Филин не спеша достал из коробки сигарету, прикурил, прищурился: – Я готов сделать тебе предложение.


– Которое я не смогу отклонить?


– Именно так.


– Если я правильно понимаю, я не смогу и не выслушать предложение?


– Ты правильно понимаешь. Обычно достоинства людей – их же недостатки. И наоборот. Ты слишком умный, Ильич, чтобы уйти отсюда живым после нашего разговора, если не примешь новые реалии, как выражался Меченый.


Желтые, тигриные глаза Панкратова прищурились, как у затаившегося зверя.


– Я вовсе не желал тебе угрожать, Ильич. Просто констатирую факт. Так сказать, вношу полную ясность. Ты же профессионал, поэтому изволь понять правильно.


– Я все понимаю правильно, Филин. Вот только капканов не люблю.


– А кто любит? Но жизнь такова, что все мы… – Филин махнул рукой, но не сокрушенно, а скорее так, словно привычно отгонял назойливую муху. – Как бы ты поступил на моем месте? Аналогично. Факт. Ну а играть в пионерские клятвы и прочие советы дружины поздновато. Ты ведь все понял.


– Насчет твоей игры?


– Да.


– Не все. Только то, что ты ее ведешь. И довольно давно, – произнес было Панкратов, да запнулся, замолчал, показал взглядом на стены.


Филин рассмеялся искренне, от души:


– Нет, родная контора умела воспитывать кадры! Деловые разговоры не вели даже под журчание струй в поселковом зачуханном сортире! Не боись, Ильич! Как говорили в деловых семидесятых: «Все схвачено». Да и мой характер ты знаешь: я отличаюсь скорее крайней недоверчивостью, чем благодушием, рассеянностью или разгильдяйством. И «чистоту» сего кабинета блюду пуще, чем девица кавказской национальности – целомудрие. – Помолчал, спросил: – Итак, ты готов вы-слушать предложение?


– Да.


– Я хочу, чтобы ты понял, Степан Ильич, что в твоем положении ничего и не поменяется, кроме оплаты. Она возрастет существенно. Твой разовый гонорар за эту, конкретную операцию составит… – Филин не удержался от того, чтобы сделать театральную паузу: – один миллион долларов. Как цифра?


– Хорошая.


– Ты хочешь узнать, сколько получу я?


– Нет. Меня устраивает названная сумма. И… Хватит проверять меня на вшивость. Это как-то подетски.


– О’кей. Нарекание принято. Тогда идем далее по тексту?


– Я хотел бы только одно уточнение.


– Да?


– Почему вы мне делаете предложение, вместо того чтобы… У вас, Геннадий Валентинович, карты на руках, и вы меня могли просто устранить «по ходу пьесы». Миллион – это солидные деньги.


– Но ведь «жизнь кончается не завтра», как пела милейшая Алла Борисовна лет двадцать назад.


– Никто не знает, когда она кончается.


– Но надеяться не вредно, не так?


– Так.


– Бог располагает, а человек предполагает. А также рассчитывает. Вот и я рассчитываю прожить еще лет эдак двадцать пять. А то и все тридцать. После проведения данной операции мне предстоит покинуть родную землю, и, признаться, сделаю я это без сожаления: надоело.


– Мне тоже?


– Естественно. А что мы с тобой умеем делать, любезный Степан Ильич? Только интриги строить, и ничего больше.


– Если это считать интригами…


– Я в широком контексте. И, как ты правильно заметил, без допинга действия мы с тобой скоренько одряхлеем и скопытимся. Ты следишь за моей мыслью? Прямой расчет: во-первых, устранять тебя неразумно, потому что мне нужно будет докладывать что-то патрону, а в отделе собственной безопасности те еще орлы, им тоже выслужиться хочется… А патрон, как ты знаешь, тратит на них самые кругленькие суммы, а порой и самолично любит вникать в мелочи и неувязки… В шпионов не наигрался в детстве, пижон! Во-вторых, закрутим мы с тобой на новых землях любезное сердцу и уму дельце: старый друг лучше новых двух, а? Складно излагаю?


– Как песня.


– И вот еще что. Время после госпереворота поменялось. Грядут новые реалии. Мы не то что не нуж-ны более патрону, но… Боюсь, спишут всех нас, старичков. Чохом. И не на пенсион. Сам знаешь, Безуглов, что возглавляет собственную безопасность нашей службы, у патрона трется на постоянку, еще один, Лисин, что бабцов под олигарха кладет, тоже ему как родной стал… Это раньше подсиживание заканчива-лось безвременным пенсионом с дачей и спецсодержанием согласно штатному расписанию. Сейчас времена лютые: спишут как хлам. То, что «проводы» проведут без сучка и задоринки у тебя, надеюсь, сомнений нет?


– Никаких. Наслышан о параллельном безугловском «отделе спецопераций». Ну да в конторе как в конторе, будь она частная или государственная: они нам – свою внедренку, мы им – свою. И живы пока, а, Геннадий Валентинович?


– Вот именно: пока. Сколько веревочке ни виться…


– А у слона конец – больше.


– Во-о-от. Ну а теперь к делу?


– Пожалуй.


– Кофейку, для тонуса?


– Выпью.


– С коньячком?


– Можно и с ним.


Филин подошел к шкафу, достал коньяк, рюмки, отрезал несколько долек лимона, посыпал сахарной пудрой. Подошел к столику, включил автоматическую кофеварку; через минуту две чашечки крепчайшего кофе дымились на столе.


– Ловко у вас получается, Геннадий Валентинович.


– Можем еще. Вздрогнули?


Коньяк оба выпили по-русски, глотком. Филин прихлебнул кофе, закурил очередную сигарету, подождал, пока Панкратов неспешно прикончит кофе. Весь ритуал был выверен до мелочей: человеку нужно было дать освоиться в собственном новом качестве, как и в новом качестве шефа, – десятилетия службы вбили истины накрепко. Пусть пока сделает шажок, крохотный, по этой лесенке…


Еще лет тридцать назад Филин для себя впитал очевидную, но далеко не всеми выполняемую истину: любому человечку, пусть он самый распоганый стукачок и ханыга, нужна для сердечной отмазки простая и незатейливая уверенность, что он не халявщик, а партнер. В нынешнем же случае так и обстояло на самом деле: Ильич был профессионалом, прекрасным профессионалом, Филин работал с ним пятнадцать лет, сначала в родной конторе, потом – на патрона. Причем оба они перетекли в концернову службу безопасности, что называется, по течению: их будто кураторы передали с контакта на контакт. Потом – разобрались, оба. В любом случае романтизм тогдашней юности испарился еще в конце семидесятых, и восьмидесятые – девяностые от здорового цинизма не отвратили, а, наоборот, прибавили оного. Пожалуй, оба, и Филин, и Панкратов, готовы были сделать ход деревянным троянским конем, но случай не подворачивался. Да и у Степана Ильича времени не было случай готовить; он был, что называется, человеком действия. У Филина же было и время, и связи, и возможности.


Панкратов, как профессионал, прекрасно понимал смысл «кофейно-коньячного» ритуала, но, как и любой ритуал, на эмоции в нужном направлении он действовал безотказно. Понимать – одно, чувствовать – другое. Эмоции первичны, факт.


Наконец он прикончил чашечку, смыл горький кофейный привкус микроскопическим глоточком превосходного коньяка, поднял спокойный взгляд, произнес, не скрывая иронии:


– Будем считать, декомпрессия прошла успешно. Я слушаю, Геннадий Валентинович.


– Ну и ладненько. Ты, я полагаю, за время бездействия уже уразумел истинный смысл операции?


– Теоретически. Наворотить десять бочек арестантов да губернского батьку запугать, чтоб не высовывался. Притом и для патрона хорошая отмазка: клиент созрел, несите ваши денюжки. А денюжек как раз и нет: кризис. А заводики тепленькие, считай, бесхозные: акции не котируются ни на грош, бери голыми руками, в коих, естественно, хрустящая зелень вложена в приятных таких купюрах.


– Да ты прямо поэт, Ильич.


– Я так полагаю, никакая покровская оборонка никому в работающем состоянии сдуру не потребна – из тех, у кого деньги водятся. Нет, любой заводик завести можно, если транснациональную корпорацию развернуть, пристегнуть Украину, Казахстан или Белоруссию, а то и все три державки, вместе взятые, не сами по себе, естественно, а заинтересованных индивидов, способных совместными усилиями ковать оружие и гнать его ба-баям и банабакам из стран Южной, Юго-Восточной и прочих Азий вместе с Африками. Но дело это многоступенчатое, долгостройное, не враз. А вы, Геннадий Валентинович, тороґпитесь. Какой отсюда следует вывод? Заводишко кто-то хочет купить вовсе не затем, чтобы тот взорлил соколом на оружейных рынках, а вовсе напротив: чтобы стопорнулся клятый конкурент, заткнулся навеки.


– Красиво излагаешь…


– Остается одно: за обеспечение прикрытия покупки такой рухляди мне, скромному труженику ствола и убивцу-махинатору, гонорар в лимон зелени никто не предложит. Вывод: что-то ценное или особо ценное затаилось в покровских заводских руинах… И статья там светит особо значимая, как бы ее ни поименовали ныне, по-старому она называлась просто: «Измена Родине». Не так?


– Тебя беспокоит возможная будущая тяжесть содеянного? Пятно на совести «солдата империи»?


Панкратов усмехнулся невесело:


– Империя умела воспитывать, но… «Совесть» – не совсем то слово. «Солдат империи» нашей с вами, Геннадий Валентинович, специализации оперировал другим понятием: «долг». А таковое осталось похороненным вместе с империей.


– Ты не веришь в будущее возрождение?


– В том-то и фокус, что верю. Но не потому, что затюканный интеллектуал, бредящий николаевским величием образца девятьсот тринадцатого или восемьсот двенадцатого года. Просто я знаю систему. Она – самовосстанавливающаяся. Но…


– Да?


– В нашем случае система сработает однозначно, как боек револьвера. Тут вы не соврали, Геннадий Валентинович.


– Что-то твоя вступительная речь затянулась, Ильич…


– Господин полковник, дайте выговориться старшему офицеру, а?


– В отставке, Ильич, в отставке.


– Под патроном мы оба под хорошей «крышей», грехи можно воротить кубометрами, а как выйдем в самостийное плавание, на холод и на дождичек?..


– К чему ты клонишь, Ильич?


– Вот что, Геннадий Валентинович. Знаю я вас как крепкого мужика, что цену слову ведает даже в нашем специфическом ремесле. Но и вы меня, я думаю, не за сявку держите, извините за жаргон. А потому, как Леня Голубков, хочу партнерских отношений: сумму вы назвали хорошую, на державу мне если и не наплевать, да нас она уже в лоно не примет ни под каким видом, так что и к морю теплому, и под пальмы поеду, и вас, Филин, признаґю патроном и боссом, мне так сподручнее, извилины у меня на разработку да контакты хуже раскручены, я и не претендую потому…


– Короче, Ильич, хватит реверансов.


– Мне втемную играть возраст не дозволяет да гонор профессиональный не дает. Так что жду полной ясности по операции. Тогда, кстати, и работать сподручнее.


– А почему нет? Я же тебе сказал, живым ты отсюда выйдешь только при одном условии…


– Давай без условий, а, Сова? – Глаза Панкратова снова нехорошо прищурились. – Ты мне делаешь предложение, но по-хорошему, а уж приму я его или нет… В указанной специализации – из людей делать трупы – я посильнее буду, а? А кто живым отсюда выйдет в случае неувязочки, тот и прав будет.


Филин уперся немигающим взглядом в Панкратова, осклабился, ничуть не обеспокоившись:


– Ну что ж. Давай начистоту.


Глава 56

Ухмылка продолжала играть на губах Филина. Спросил:


– Сова, говоришь?


– А то ты не знал этого своего «народного» псевдонима.


– Знал, знал… В конторе окрестили. – Филин чуть потянулся плечами. – Даже приятно. Старые времена… Какие комбинации прокручивали… Если бы не цэкисты да не армейцы, что губили нам всю игру, мы бы взорлили, а, Ильич? И в Кремле не это чтокало оплывшее сидело с кучей засранцев…


Панкратов только пожал плечами.


– Вспомнить любо-дорого! В течение недели три министра обороны дружественных стран народной демократии сыграли в ящик от пресловутой сердечной недостаточности – высокий класс, а? И следом – милейший Дмитрий Федорович Устинов в ямку ушел вперед ногами (Слухи о готовящихся скоординированных военных переворотах в странах Варшавского договора ходили уже тогда; достоверно ничего не известно и поныне и вряд ли когда-либо будет известно. Тем не менее сорванный возможный переворот привел сначала к развалу оборонительного Варшавского договора и СЭВа, затем – к развалу СССР и отбрасыванию России к границам семнадцатого века. Ну а скупость официальных сообщений и их нарочитая однотипность впечатляет: «2 декабря 1984 года в результате острой сердечной недостаточности скончался член Политбюро ЦК СЕПГ, министр национальной обороны ГДР генерал армии Гофман». «15 декабря. На 59-м году жизни в результате сердечной недостаточности скоропостижно скончался член ЦК ВСРП, министр обороны ВНР генерал армии Олах». «16 декабря. На 66-м году жизни в результате сердечной недостаточности скоропостижно скончался министр национальной обороны ЧССР, член ЦК КПЧ, генерал армии Друз». «20 декабря скончался член Политбюро ЦК, министр обороны СССР, Маршал Советского Союза Д.Ф. Устинов»). – Филин вздохнул. – Армейцы обиделись. Но и сами с вэпэкашниками не при делах остались: замордовали их комсомольцы, как че-репаху!


Приступ то ли нарочито-залихватской, то ли судорожной веселости прошел у Филина так же быстро, как и начался.


– И не понять теперь, отрадно или обидно… – выдохнул он. – Но пахать на патрона надоело. – Взглянул на Панкратова: – Хочешь на паях?


– Никак нет, Геннадий Валентинович, я же сказал: мне предложенного гонорара хватит. Его отработаю, потом можно и о паях поговорить. Но ясности хочу. – Помолчал, пояснил спокойно: – Старый стал.


– Будет тебе ясность, Ильич. Только давай более не бодаться, как два сбрендивших слона, а? Я тебе к чему присказку-потешку из прошлых времен напомнил? Ведь у всех же все было, выше крыши, и у цэкистов, и у генералов, и у конторских… Да еще и страна под ногой, и какая страна! Люди не из-за денег гибнут, из-за амбиций. Как только начнем с тобою выяснять, кто круче, так и сгинем, оба-два. Согласен?


Панкратов смотрел на Филина внимательно: тот не блефовал. Да и прав: здравый смысл шептал, не па-цаны-отморозки, в самом деле, каждый цену другому знает.


– Убедили.


– Ну, тогда к делу. Патрон заказал нам подготовить условия к покупке трех заводиков: Электромеханического, «Дельты» и «Трансмаша». Понятно, контрольных или, на худой конец, блокирующих пакетов акций оных. В связи с неумеренной активностью соперничавшей финансово-промышленной группы сам патрон оказался не то чтобы в заднице, но не готов к покупке: наши ро-зовые директора, даром что совки совками, а цены за-просят немалые. В связи со сменой курса – лимонов шестьдесят – семьдесят зеленью. Для крутых китов вроде и не запредельная сумма, бери голыми руками и владей, но и тех денег покуда нет.


Филин прикурил сигарету, резюмировал:


– Нас же с тобой интересует завод «Точприбор».


– «Точка»? – удивленно приподнял брови Панкратов.


– Угу. Пережевываешь?


– Пытаюсь. Но проглотить не могу. Когда-то за-водишко был крупный, территория по сию пору чуть меньше всего подмосковного Подольска. Но на ней – слезы. Пустые коробки недостроенных цехов занимают половину площадей; оборудование на две трети разворовано, даже кабели предприимчивые работяги давно в утиль сдали. Работает пяток цехов, но чем они там занимаются – непонятно. Никто никакого интереса к заводу и раньше особенно не проявлял, а теперь – и подавно. Те приборы, что раньше делали для систем наведения ракет, теперь стали не нужны: конверсия затянулась. А другие успешно какой-то сибирский заводик производит. – Панкратов помолчал, спросил: – Там что, на территории, залежь алмазов россыпью? Или нефтяную вышку собираются ставить?


– Есть там одна хитрая лабораторийка. Вернее, сеть небольших экспериментальных цехов, завод в заводе, именуемых в бумагах «Цех-К».


– Слышал.


– И что слышал?


– Ковали там во времена оные что-то типа оружия. Впрочем, как везде.


– Для того чтобы уразуметь, что на «Точприборе» ковали, не нужно быть оракулом, – чуть иронически ухмыльнулся Филин. – Я сумел выяснить что. Найти покупателя. Обговорить вариант сделки.


– «Цех-К» бездействует уже лет восемь…


– Он ничего не производит, но не бездействует. Группа яйцеголовых теоретиков родила там одну идейку, вполне достойную Нобелевки. Или миллиарда долларов наличными.


– Таких цен нет.


– Такие цены есть, но, ты прав, их никогда не платят. Но предложенный гонорар, как ты выразился, меня устраивает. Издержки – за счет покупателя.


– Что нужно? Захватить сейф с документами? Вывезти готовое изделие? – Теперь уже ирония слышалась в голосе Панкратова.


– Нужно купить «Точприбор». Именно тогда покупатель получит возможность ознакомиться со всем содержимым «Цеха-К». У него есть также намерение пригласить всех без исключения разработчиков изделия в солнечную Калифорнию.


– И мы тогда получим свои деньги?


– Клиент готов пойти на риск и двадцать процентов суммы вложить в именные сейфы в любом указанном нами банке уже сейчас.


– Мое имя мне дорого, Геннадий Валентинович, но не настолько, чтобы ради него потерять голову.


– Сейфы будут зарезервированы на любые выбранные нами имена.


– Получать в приличном банке денюжки по липовым ксивам…


– Клиент готов выправить нам подлинные паспорта любой избранной европейской или латиноамериканской страны. А также Австралии и Новой Зеландии.


– Даже так…


– На страны с исламским фундаментализмом его влияние не распространяется, да и меня самого туда не тянет. Еще вопросы?


– Красиво излагаешь, Геннадий Валентинович.


– Просто проблемой занимаюсь неспешно. Уже два года.


Панкратов задумался, констатировал:


– Достойный срок.


Филин закурил очередную сигарету – он вообще курил очень много, неспешно и плавно опустил руку во внутренний карман пиджака и извлек два российских заграничных паспорта. Один передал напарнику.


Степан Ильич раскрыл; на собственное фото, рядом с которым были отпечатаны лазерным принтером совершенно незнакомые фамилия, имя и отчество, он взглянул как на само собой разумеющееся, равно как и достаточно равнодушно отреагировал на несомненную подлинность паспорта и всех причитающихся печатей. А вот серию и номер изучил тщательно, так же, как и неведомые непосвященному глазу пометки типа «случайной» точки или «непреднамеренно» оставленной принтером «грязи»… В сочетании с номером и серией… М-да… С таким паспортом можно идти через родную таможню танком «Т-80» и вести на поводке слона, обложенного булками: любой таможенный и фээсбэшный чин ревностно согласится, что это есть бутерброд: люди разные, у каждого свой аппетит.


Степан Ильич произнес только:


– Высокий класс.


– Кто на что учился, – спокойно отозвался Филин. Снова полез в карман и достал еще два паспорта, на этот раз американских. Государственный орел Штатов был хоть и менее авантажен, чем двуглавый отечественный, зато куда более респектабелен.


Панкратов с удовольствием рассмотрел свою новую фамилию; Филин учел все, даже неосознанную привычку человека к звучанию собственного имени: теперь он стал Stephan Pencraft. Фамилия была типичной, а имя Стефан вполне оправдывало славянскую внешность Панратова; впрочем, большинство славян в Штатах почиталось за поляков и прочих чехов, так что…


– Ты доволен, Ильич? – спросил Филин.


– Профессионально, – сдержанно отозвался Панкратов.


Филин лишь растянул тонкие губы в усмешке:


– Чтобы тебе было еще теплее, Ильич, в городе Ангелов (Лос-Анджелес), что в милом штате Калифорния, если помнишь, когда-то его называли русской Америкой, у тебя есть свой бизнес, небольшое уютное кафе для семейных обедов и ужинов, и, как положено мидл-классу, уютный дом, без роскоши, но в приличном районе. Так что натурализация полная. – Геннадий Валентинович выдержал крохотную паузу, добавил: – Все это, как говорят они, «фри», то есть не входит в сумму названного гонорара: свой зеленый лимон получишь целехоньким и хочешь – пропей, хочешь – в матрас забей десятками да дрючь на нем шлюх до полного опупения.


Теперь Филин откинулся в кресле с теплым чувством хорошо проведенной вербовки. Вероятность того, что Панкратов отклонит такое предложение, была равна нулю.


– Как видишь, Ильич, у меня на тебя долговременные планы. – Он взял бутылку, разлил коньяк по рюмкам: – Вздрогнули?


Мужчины выпили одновременно. Филин немедленно вставил в рот-щель сигарету.


– Я готов к работе, – произнес Панкратов спо-койно.


– А я рад, что мы договорились. Но прежде, чем будет поставлена оперативная задача, изложи мне сомнения, какие-никакие у тебя остались. Будем считать, что работа началась.


Панкратов раздумчиво потер переносье:


– Только одно.


– Да?


– Все эти штучки заказчику, как я понимаю, влетают в немереную копеечку… Пардон, центик. Ну а если еще внимательнее прикинуть, за полсотни тысяч штук зелени из этой вшивой лаборатории под кодовым наименованием «Цех-К» клиенту не токмо сейф с документацией, ему еще и особиста-начальника первого отдела в целлофан запакуют и поднесут с поздравительной ленточкой, да на жостовском подносе: извольте-с! Или я чего-то не понимаю?


– Ты все правильно излагаешь, Ильич, глядя поверхностно на захламленную ржавой рухлядью территорию под наименованием «Точприбор». Забывая про внутренний, красного кирпича заборчик, окружающий «Цех-К». Не у всех наших вэпэкашников еще мозги в водке затонули, аки безвременно захлебнувшаяся подлодка «Комсомолец» в акваториях Мирового океана… Кумекают. Понимают, что представляет из себя разработка малого творческого коллектива под названием «Цех-К». Но… Как писал классик, узок был круг революционеров и страшно далеки они от народа. На чем и погорели.


– Геннадий Валентинович, мне бы без аллегорий.


– Изволь. Когда державка разваливаться почала, какой главный лозунг приняли на грудь все дядьки при власти? Все тот же, ленинский: «Грабь награбленное!» Впрочем, как выразился один знакомец, тогда в мелких инструкторских комсомольских чинах, а ныне – в енеральских новых русских: «Если можно украсть, нужно украсть». Впрочем, выразился он общедоступнее и простонароднее. И – почали тащить все и вся. Вот только цепные псы режима, да не оперы или мокрушники, вроде нас с тобой, а натуральные «московские сторожевые» из отдела «В» бывшей «девятки», или охраны спецобъектов Минобороны – остались, как и положено псам, при пустом доме без хозяина. Но службу несли и несут исправно: их в свое время и отбирали, и обучали-воспитывали по отдельной методике.


Короче: со времен Лаврентия свет Палыча система охраны на объектах, подобных «Цеху-К», не изменилась ни на йоту. И украсть и продать хранимое ни у новорусско-демократических хозяйчиков страны, ни у старых партократических вожденков-функционеров ни-какой возможности не было: это вам не бриллианты вшивые, стекло, мусор, это вам сверхвысокие технологии, определяющие победу или поражение в борьбе за мировое господство! – Филин хмыкнул: – Или – за мир во всем мире, как у нас любили выражаться.


Да и времени разобраться вдумчиво с такими сокровищами не было: «Хватай мешки, вокзал отходит!» До каких там «хай-теков», когда моря разливанные нефти плещутся, когда горы никелевые и алюминиевые манят и блещут, когда голубое топливо успешно бежит по газопроводу «Дружба» на давно не дикий Запад из сибирского далека, претворяя в жизнь лозунг: «Им – газ, нам – труба».


Да и чтобы превратить высокие технологии сначала в товар, потом – в деньги, и только потом – в особняки, яхты, телок, икру, ананасы и рябчиков, много составляющих нужно. Куда проще: украл, выпил, в койку с прошмандовкой! В тюрьму только те, кто украл мало.


А наши новоявленные «партнеры во имя мира» об этих хитрых разработках порой ни слыхом не слыхивали, ни нюхом не нюхивали: железный занавес «строго секретно» и по сию пору укрывает эти «хай-теки» в алибабаевых пещерах лежачего на голой заднице ВПК до лучших времен, да и многие наши отечественные олигархи о таких разработках ни душой, ни понятием!


Филин налил себе еще рюмку, на щеках его появился азартный румянец. Он с удовольствием закурил, продолжил:


– Но времечко полетело уж больно втарары, все смешалось в доме Облонских – и душа, и лицо, и одежда, и мысли. Служивых погнали отовсюду, не нужна стала служба; прислуга, напротив, стала ставить из себя господ да хватать, тащить и хапать то, что не ухапали господа новоявленные… А Лаврентьевы вотчинки и заначки остались невредимыми, стоики там остались заправлять, но жизни без движения не бывает: кого-то уволили, кого-то сократили… Как я вышел на разработку «Цеха-К» – рассказывать утомительно и скучно. Кстати, Груздев был чуть не единственным человечком, не просто знавшим о разработке, – он был готов лобировать ее применение…


– Мне следует знать, о чем идет речь?


Филин посмотрел на него внимательно:


– Пожалуй. Шило в мешке на этой стадии таить глупо. Я тебя постарше почти на десяток годков, потому еще помню крылатую фразу: «Кибернетика – продажная девка империализма». Наши ученые пристебаи приклепали изрядной науке политику, тему закрыли… А потом открыли, но в военно-полевом варианте: под семью замками и десятью печатями. Ну а всяких НИИ и закрытых лабораторий, типа этого «Цеха-К», в стране было считать не пересчитать. Над одними шефствовал КГБ, над другими – всемогущий ВПК со своею правой рукой – ГРУ. И развиваться сия наука пошла самыми непроторенными дорогами; недаром наши военно-шифровальные ЭВМ на порядки превосходят американские аналоги: другой принцип построения, у них – математический просчет частностей, у нас – интуитивное озарение загадочной русской души… Ну а ежели соединить чисто расейские умственные выкрутасы с еврейской дотошностью да прибавить немецкую методичность в постановке отдельных элементов процесса – мы же интернационалы! – получится чудо. Вот такое чудо-чудное, диво-дивное и сварганили умельцы из этого самого «Цеха-К».


– Что именно?


– Они поменяли основной принцип работы ЭВМ. Как бы это объяснить повнятнее?.. Создали машину не нового поколения, а принципиально другую машину, с другими возможностями, с другими перспективами… Это как в век господства паровозов изобрести двигатель внутреннего сгорания. Грядущий век – за ним. Ежели, конечно, не грянет очередного хама (Филин имеет в виду работу Дм. Мережковского «Грядущий хам»).


– Чудо-технику сочинили в те времена?


– В том-то и штука, что на переломе. Году эдак в восемьдесят девятом. Нет, система еще работала, но… Ты ведь можешь представить, сколько научных генералов из полусотни НИИ появление такой машины поставило бы раком? В прямом смысле: степени, регалии, загранкомандировки, деньги, премии? Скольким генералам натуральным, равно как и капитанам производства, кормящимся от эвээмок, систем спецсвязи и прочей мухобели, пришлось бы встать в сходную позицию? Что-что, а система сильна не только своей инерцией, но и своей косностью. Этим «быстрым разумом невтонам», кулибиным доморощенным, не просто ходу не дали, но еще отымели во все дырки за разбазаривание госсредств и гору дерьма сверху на руины репутаций насыпали! Главный Левша, как водится на Руси, человек неуравновешенный и крепко пьющий, хватанул постзапойный инфаркт и мирно скончался в покровской партийной больничке. А может, и не мирно: подмогли. Но упомянутый генералитет сделал все возможное, чтобы открытие века похоронить мертво.


Ну а там – и сил особых прикладывать не пришлось. Все стало разваливаться как бы само собой, по крайней мере оборонка. О «Цехе-К» забыли напрочь. Сам я вышел на эту разработку набродом, случаем, остальное дотумкал по «косякам». Добыл результаты работы изделия, вышел на клиента-покупателя: тот, надо полагать, крутил-вертел продукт, как какой-нибудь кавказец – кованный из ртути клинок: этакого не может быть, потому что не может быть никогда! А куда денешься – надо брать.


Так вот, отвечая на твой невысказанный вопрос: нельзя взять этот «Цех-К» даже хорошей группой суперового спецназа; сколько бы пресса ни поливала грязью ФСБ с ГРУ, если конторы, одна, или другая, или обе вместе, возьмутся воспрепятствовать и искоренить, они это сделают! И нас, грешных, и нашего патрона заодно уделают вместе с его банками, заводами, газетами и пароходами!


Нам нужно успеть, пока на Москве во всех ведомствах – тарарам несусветный, пока самым верхним людям, особенно Примусу, нашему теперешнему Премьеру, Канцлеру и Лорду-Протектору, не придет в голову умная и дельная мысля инвентаризировать все и вся на подвластной территории… А это сделают, заводики, в том числе покровские, заберут, не потратив ни копеюшечки денег, просто разжижат пакеты акций! Вот почему наш розовощекий директор «Точприбора» будет в душе веселиться и плясать, как ребятенок на утреннике, когда объявится простачок и захочет купить ныне существующий контрольный или блокирующий пакет акций лимонов за десять – двенадцать зелени! У него, у директора, лично! Начнет содействовать, в спине гнуться, баньки-пикники-девочек организовывать… Вижу скепсис на твоем лице, Ильич. Возражения?


– Иностранная фирма даже в наше продажное время купить такой завод не сможет, пока не получит два десятка закорючек… А она их не получит: одной-двух будет недоставать. Система сработает однозначно, даже если сам Дед высочайше соизволит указ подмахнуть: «Такие дела с кондачка не решаются, зайдите на недельке…»


– Согласен: бюрократия всесильна и бессмертна, но продажна. Все продумано. Есть и банчок, и финансово-промышленная группка за ним, прямо-таки коренных русаков и славянофилов: клиент, с моей подачи, купил это никчемное хозяйство на корню ради будущей сделки по «Точприбору». Как тебе размах?


– Впечатляет.


– Еще возражения есть?


– Нет.


– Тогда я сам скажу. Это из терзаний морально-долговых. Как-никак в мозгах много пропагандистской дряни осело, даже за время активного участия в грызне за власть вся дурь не выветрилась. Десять лет назад я бы так не смог. Была империя, плохая ли, хорошая, но наша. Теперь… Территория не пойми чья. Не хапнем мы, хапнут другие. И ничего тут уже не изменишь. Оставшиеся вживе изобреталы перемрут, оставшиеся заводы поржавеют. Вот такой вот я скептик. Ты, Ильич, оптимист. Ну а по существу? Теперь возражения будут?


– Нет. По простой причине: нас замолотят даже в том случае, если придем с повинной на Лубянку.


– Это обязательно, – не без ехидства кивнул Филин.


– Ну а раз так, – Панкратов улыбнулся в усы, – я готов не спешить с чистосердечным раскаянием.


– О’кей. – Филин откинулся в кресле, помассировал прикрытые веки. – Преамбула, возможно, и затянулась. Но я добавлю, чтобы не осталось никаких разночтений: мы уже ввязались в драку. В самую что ни на есть ее гущу. И у нас есть от силы неделя, чтобы провести всю комбинацию купли-продажи. Клиент готов без проволочек ринуться на объект, он платит, как ты понимаешь, бешеные деньги, чтобы его эксперты попали в лабораторию, тот самый «Цех-К». И смогли пошуровать вдумчиво. После этого, и только после этого, и ты, и я станем вольными птицами. При любом другом исходе операции мы станем никем. И ничем.


Глава 57

Панкратов посерьезнел:


– Я готов выслушать вводные.


– А никаких вводных не будет. Твоя задача проста, как яйцо: обеспечить гостям знакомство с «Цехом-К». Все документы по покупке контрольного пакета будут подписаны господином Воловиковым, директором «Точприбора», и двумя другими крупнейшими акционерами предположительно послезавтра. В течение недели примешь на себя «командование парадом» практически.


– И охрану «Цеха-К»? Люди из любых компетентных ведомств не любят, когда ими начинают командовать чужаки.


– Я утрясу все.


– В правительстве?


– Нет. В президентской администрации.


Панкратов скривился:


– Эта свора…


– Да черт с ними! Важно то, что формально все будет чисто. Более того, кто-то из кремлевской молодежи, например куратор силовых структур, не поленится перезвонить в Покровское УФСБ и строго порекомендовать…


– Такую рекомендацию могут и проигнорировать.


– Вряд ли. Для каждого генерала свои погоны куда ближе к телу, чем любая «общественная польза». Или я ничего не смыслю в генералах.


– Испортить малину может не генерал – лейтенант, который тупо упрется…


– Вот за это тебе и платят лимон зелени, Ильич. Именно за это. По бумагам все права на твоей стороне, но очень тебя прошу, ты уж расстарайся, чтобы сучков, задоринок и прочих «непросчитанных случайностей», равно как и стихийных бедствий, в Покров-ске не случилось. Особливо на территории «Точприбора». Тайфун, оползень, сель, землетрясение или вооруженное восстание обездоленных трудящихся, если таковые произойдут в Покровске в ближайшую неделю и помешают работе экспертов, поставят на тебе крест. – Филин изобразил губами улыбку. – Да и на мне тоже.


Вместо ответа, Панкратов только криво усмехнулся:


– Я атеист.


– Тогда – звезду. Фанерную. Только палить в крематории будут не труп, а живехонького. Так что… Как говорили древние, почувствуйте разницу. Осознал, Ильич?


– Точно так.


– Вот и отлично. – Филин снова откинулся в кресле, помассировал веки. – Да, а что там с нашим махинатором?


– С кем?


– Я имею в виду некоего Дронова. Того, что так напугал тебя своим появлением. – Филин озорно глянул на Панкратова, поправился: – Вернее, вызвал озабоченность.


– Я все изложил в докладной.


– Ильич, будь добр, повтори вживе. Ты никогда не замечал, что самые светлые идеи нередко приходят во время проговаривания очевидных вещей? Вернее, таких, которые казались очевидными. Вкратце, самую суть.


Панкратов пожал плечами:


– Дронов бежал из камеры ИВС, предварительно ликвидировав нашего человека.


– То бишь ликвидатора, – хохотнул Филин.


– Да. На выходе он крепко приложил…


– …другого нашего человека!


– Скорее, человека, работающего на нас.


– Пусть так. Треснул по башке и укатил на его машине?


– Да.


Филин потер руки:


– Ну и?..


– Дальше след потерялся. Мы предприняли обычные в таких случаях мероприятия, гораздо большие усилия к поискам Дронова предпринял этот наш полковник.


– И в итоге?


– По правде говоря, на «земле» не слишком жалуют управленцев; думаю, полковнику не удалось зажечь в сыщиках боевой задор к поискам…


– Иронизируешь?


– Констатирую факт.


– А ты ведь тоже управленцев недолюбливаешь, а, Ильич?


– Есть немного. Тем не менее мы проштудирова-ли милицейскую оперативку, но там сейчас черт ногу сломит.


– Нашими стараниями.


– Это так. Дронов из Покровска скорее всего исчез. Мы вышли на квартиру, которую он снимал; той же ночью, после побега из ИВС, он был замечен в районе этого дома дежурным нарядом, сделал попытку скрыться. Его потеряли на шоссе: неопознанная машина подобрала Дронова. Возможно, машина его и ждала, но скорее случайный контакт: по показаниям патрульных, это авто сбило Дронова. Это подтверждает и тормозной путь. Так что вполне возможно, они подобрали труп и скрылись.


– А смысл забирать труп?


Панкратов страдальчески поморщился:


– Не знаю. Вообще-то во всей этой истории столько мути… Изначально. К примеру, Дронов сбежал из ИВС с неким Козырем, известным авторитетом. По моему поручению Кадет попытался выяснить у блатных хотя бы его местонахождение – тщетно. Да и… Настаивать было безумием: в этой среде оч-ч-чень не любят не в меру любопытных.


– Как и у нас…


– Да. Только там оргвыводы делают скорее и фатальнее.


Филин пожал плечами:


– А мы когда особенно медлили?


Панкратов промолчал. Резюмировал:


– Так что Дронов исчез. И уже полтора месяца о нем ни слуху ни духу.


Филин скривил губы в усмешке:


– Ну что ж… Все, что ни происходит, к лучшему. В этом худшем из миров. Я попробовал прояснить по своим каналам. Возможно, Дронова на Покровск грамотно выводили. Но узнать кто – не удалось. Это мог быть Шекало, президент «Континенталя», но… «Континенталь» давно потерял былую самостоятельность, а в связи с нынешним кризисом его можно смело вычеркнуть из списка активных бойцов. Остаются еще две фигуры, ты и сам их можешь назвать, и боюсь, их цель и наша – совпадают. Я насчет «Цеха-К». Вот только мы успели раньше. Вряд ли они сумеют нам качественно помешать на данном этапе, но – чем черт не шутит…


– И Дронова они запустили в Покровск «зайцем»?


– Ну да. Очень грамотный ход: наши легавые кинутся за этим «зайчиком», который стоит семи матерых волчар, а они тем временем сделают свое дело тихо и без потерь. Но… Как выяснилось, наш первый, вполне интуитивный ход был самым правильным: мэр Клюев был человеком СИНТА-банка. И с его потерей их игра затруднилась. Да и намутили мы достаточно, чтобы аналитики противника посворачивали головы на просчетах возможных вариантов. К тому же нас приняли за игроков азартных и неразумных или даже за «игроков по определению», а мы, вместо хитрых оперативных разработок, решили убрать Дронова. Тем самым поломав хороший, просчитанный вариант «игры на пересеченной местности» в условиях цейтнота. Им пришлось возвратиться к позиционному варианту, но я этим самым вариантом занимаюсь уже более двух лет, а в бизнесе, где крутятся десятки миллиардов долларов, экспромты не проходят. Да и Дронова они недооценили: птичка взяла да и выпорхнула. В теплые края. Или, наоборот, в страну теней.


Филин внезапно откинулся в кресле, лицо его сделалось жестким.


– Ты понял, зачем я тебе все это рассказываю? Мы не должны повторить их ошибок: на завершающем этапе возможны самые любые неожиданности. Господа из СИНТА-банка не любят проигрывать. Возможно, им лучше похоронить всю игру, вместе с нами. Это первое. Второе. Любая случайность может погубить все. Ты, Степан Ильич, мне нужен как представитель закономерности. Я передаю в твое подчинение еще людей. В случае любой несвязухи на месте крути шумную «дымовую завесу»: можешь отстреливать всю администрацию губернии во главе с губернатором, но чтобы операция по цеху прошла без сучков и задоринок! Чисто! Ты понял?


– Так точно.


– Вот и отлично. Ну а ежели, паче чаяния, объявится Дронов – убирай мгновенно, даже если придется палить из гранатомета в покровском ЦУМе в базарный день, ты понял?


Внезапно зрачки Филина расширились. Мужчина вдруг напрягся всем телом, словно спину его свело судорогой, откинулся в кресле, закрыл глаза, привычным движением попытался было помассировать веки и застыл, обхватив череп костистой пятерней. Так он сидел минуту, другую, третью, похожий на каменное изваяние. Лоб его покрылся частой мелкой испариной. С видимым усилием он поднял веки; на этот раз зрачки были неестественно сужены, словно он не пребывал в неге тьмы, а таращился на радиоактивное светило, аки жрец храма Амона в период летнего солнцестояния. Губы Филина казались спекшимися, взгляд едва ли различал предметы в комнате.


Слепыми глазами Филин поводил по столу, на ощупь наткнулся на пачку сигарет, так же, на ощупь, вытащил сигарету, сунул в рот, чиркнул кремнем, прикуривая. Снова прикрыл веки. Сидел так еще с минуту, делая затяжки автоматически, роняя пепел на гладкую поверхность стола.


– Дьявол… – произнес он хрипло. – Дьявол. – Посмотрел на сидевшего напротив напарника, произнес: – Мигрень.


Соврал он совсем неубедительно. Но видимо, Филин и не желал никого ни в чем убеждать. Особенно Панкратова.


Геннадий Валентинович налил в две рюмки коньяк, поднял свою, по-видимому вполне справившись со слабостью:


– За успех.


Панкратов только кивнул. Выпил, разжевал лимонную корочку:


– Я могу идти?


– Да. Встретишься с Кузьминым, он передаст тебе деньги на оперативные расходы. Дополнительная спецгруппа на турбазе, в деревне Холодово. Как и под каким соусом переправить этих витязей прекрасных на базу под Покровск, решай сам. Вся оперативка – в твоем подчинении. Я объявлюсь в городе просто-таки респектабельным джентльменом, чистым и невинным, аки жена Цезаря. И для патрона, и для Безуглова мотивировки приготовлены, и они их сожрали без кетчупа. У меня все. Выполняй.


– Есть.


Панкратов вышел, прикрыв за собой дверь. Он шагал по темноватым коридорам «ближней дачи», но ни теплый дубовый тон облицовки, ни малиновый колер ковровой дорожки не могли избавить от холодка, затаившегося где-то в хребте. Холодок этот разливался по позвоночнику вверх, заставляя замирать сердце, делая шаги одеревенелыми… Степан Ильич ощущал себя так, словно в спину ему целится невидимый стрелок и пуля вот-вот бесшумно сорвется из ствола и разорвет, раскрошит хрящи позвонков, оставив его лежать здесь, на полу, беспомощным и недвижным.


Но как только он сбежал с крыльца и разглядел во-круг буйные краски осени, от мрачно-холодного предчувствия не осталось и следа. Прохладный ветерок обдул лысину, Панкратов вдохнул полной грудью, подумал мельком, что покидать этакую красотищу навсегда не хочется, ну да кто сказал – навсегда? В тех Штатах найдется пара-тройка местечек, где и белки по деревцам скачут, и багряные листья устилают землю сплошным ковром… Состариться здесь? Не верил Панкратов ни в какое новоявленное «экономическое чудо». Ни во что он более не верил.


Он подошел к автомобилю, открыл переднюю дверцу, сел за руль, мельком глянул на тихий особняк. Вырулил за ворота и на хорошей скорости помчался по содержавшейся в прекрасном состоянии асфальтовой дорожке. Включил приемник, желая чего-то бодрящего, соответственного скорости. Но мощные динамики выплюнули под немудрящую мелодию: «Никого не пощадила эта осень…»


Панкратов поморщился, приглушил звук до самого минимума, а в голове сами собой всплыли строч-ки Бродского: «Нынче ветрено и волны с перехлестом. Скоро осень. Все изменится в округе…» Но назойливый ритм из приемника перебивал, не давая сосредоточиться, и фраза грустным рефреном оседала где-то в груди, где, по всем вероятиям, и находилась душа: «Никого не пощадила эта осень…»


И тут Панкратов вспомнил. Вспомнил, что привело его в состояние тоски и захребетного холода: взгляд Филина, тогда, перед приступом. В его расширенных зрачках он различил вяло плещущееся безумие… Или – близкое небытие.


Глава 58

Зеленоватое мерцание приборов, несущаяся под колеса автомобиля ночь, свет фар, выхватывающий из тьмы силуэты деревьев, бессонная маета придорожных закусочных… И начинает казаться, что колеблющийся в неверном свете фар мир призрачен, как мираж; легкое дуновение ветра, и он исчезнет, канет в небытие, будто его и не было никогда… Или – исчезну я, а вместе со мной – другой мир, подвластный лишь мне и Богу.


Из динамиков едва слышно несется мелодия, ставшая уже ретро: «Я бреду по берегу Фонтанки, я играю в прятки с судьбой…» Тогда, десять лет назад, все казалось жестоким, но простым: страна словно летела, соревнуясь со временем, стремясь сбросить с себя путы пустопорожней болтовни и горы лжи… И – заблудилась в тумане лжи новой, глумливой и безобразной, по сравнению с которой ложь прежняя многим стала казаться истиной.


«Я бреду по берегу Фонтанки, я играю в прятки с судьбой…» А с кем играю в прятки я? Как и все, с собственной жизнью? Тогда жизнь – просто нескончаемый бег по пересеченной местности, пока беглец не выдохнется окончательно и не сойдет с дистанции. Скорее всего этого никто не заметит. Как у Светлова? «Отряд не заметил потери бойца…» И пел себе разудалую «Яблочко». Кто и когда замечал крайнюю, нечеловеческую жестокость этого четверостишия? Антуан де Сент-Экзюпери? Но его расслышали немногие. «Мы мчались, стараясь постичь поскорей грамматику боя…» Мы мчались на красный блеск огня. У кого это? Ну да, у Блока: «На красный блеск огня, на алые герани направил я коня…»


На красный блеск огня,
На зов запретной славы,
Лихим теплом маня,
Увлек меня лукавый.
Угольев жгучий свет
Переливался жарко,
И мнился странный бред
И страстный стон русалки.
И алые цветы
По полночи сияли,
И грешные мечты
К порогу счастья звали,
И сказочный дворец
Сверкал алмазной гранью,
И царственный венец
Был перевит геранью…
Холодные уста
Коснулись глаз незрячих:
Очнулся. Ночь пуста.
Лишь стаи псов бродячих (Стихотворение Петра Катериничева «На тему Блока»).

Ночь пуста. И мне нужно пересечь ее, дожить до рассвета. И – победить.


Часам к четырем усталость взяла свое. Я ехал с ред-кими остановками полдня и всю ночь. Под утро, после короткой оттепели, в стекла начал лепить снег, потом подморозило, и дорога под колесами стала непослушной и скользкой. Необходимо было поспать, хоть немного. Я скатился с большака на проселок, проехал километров семь, свернул в лесок. Залил бензин в бак, наскоро поклевал купленные в придорожной забега-ловке пирожки, не чувствуя вкуса, выкурил сигарету и, оставив печку включенной, прилег на сиденье. Сон был удушливым и тяжким: я лез вверх по какой-то скользкой отвесной стене, вокруг плавали грязно-желтые хлопья тумана, они набивались в рот и нос, мешая дышать, пальцы и кисти рук начинало сводить от усталости, а я все карабкался наверх, не зная зачем, наверное, потому, что другого пути у меня не было: или победить, или – сорваться камнем на маслянисто-грязный, отливающий коричнево-жирным асфальт.


Потом я протискивался по каким-то узким переходам, мучимый непонятной острой тревогой, заставлявшей замирать от тупого и неотвязного страха… Потом было укрытое снежком поле. Какие-то металлические конструкции, похожие на фантастических монстров, вздымались из-под снега; огромное серое здание, похожее на ангар, изрыгало из себя грохот и клубы удушливого дыма. А я брел по этой грязно-снежной пустыне к корпусу, зиявшему мертвыми провалами окон-глазниц; я знал, что именно там затаилась та, неведомая мне пока опасность; я шел, ступая по хлюпающим лужам соляра, по разъеденным ярко-оранжевой ржавчиной кускам труб, по грязно-зеленым разводам неведомых химикалий, а цех-ангар все не приближался; он словно забавлялся со мной, хохотал грохотом сокрытых в нем неживых механизмов, пока не выплюнул жаркий, всепожирающий всполох огня – и… Я сорвался с отвесной скользкой стены, падая в бездну, которая завыла на одной нудной, звенящей ноте…


…С минуту я таращился на укрытую снегом поляну, тряс головой. Ритмичное завывание оборвалось вдруг, и наступившая вслед за этим тишина показалась полной. Я перевел дыхание: замерший вокруг меня лес был полон сонного величавого покоя. Пока я спал, снегопад усилился, вновь ударил мороз, изукрасив деревья; шапка снега упала на крышу машины, включив сигнали-зацию. Я тряхнул головой, прогоняя остатки кошмара, разделся до пояса и выскочил из машины в пушистый снег.


Потом расстался с бородкой, поскоблив себя до полного блеска прикупленным где-то при дороге одноразовым станочком. За неимением одеколона опрыснулся «Смирновской». Через пять минут уже сидел в салоне бодрый, торопливо прихлебывая свежеприготовленный кофе: в навороченном джипе была и работающая от аккумулятора кофеварка. Не спеша достал трофеи: «беретта», «макаров» и дробовик.


Оружие разобрал, протер, подогнал все части на место, погрел в руке, примериваясь. «Беретта», понятно, поавторитетнее пушечка будет, но больно уж громоздка в моем нынешнем положении, да и «макар» – роднее. Последняя модификация, двенадцатизарядный. К «макарам» у нас вообще отношение сложное: и тупорылый-де он, и сработанный под «вальтер», только потопорнее, и кучность боя не ахти, и все такое прочее. Ну а ежели разобраться, плохому танцору мешают не токмо собст-венные причиндалы, но и партнерша.


Приладил «сбрую», подтянул ремешки по фигуре, вышел, несколько раз выхватил пистолет, примериваясь. По правде сказать, милый американский кинематограф создал у сограждан стереотип «парня с пистолетом», почти как раньше кинематограф советский – образ «человека с ружьем». Этот парень обаятелен, как сенбернар, и прост, как Ленин: в смертельно опасных ситуациях он жизнерадостно зубоскалит, под моросящим свинцом ссорится с напарником или выясняет отношения с возлюбленной, а из горящего дома, цеха, самолета, поезда, корабля выпрыгивает всегда и исключительно после взрыва оного. Если же, паче чаяния, на героя свалится-таки балка или пролет моста, он непременно поинтересуется: «Что это было?»


Ну и пистоли эти дети прерий и волки каменных джунглей таскают исключительно авторитетные, напряженно сжимая их натруженными о тренажеры руками, передвигаются танцующим шагом в потемках, выставив ствол вперед, пока не упрут в затылок или в лоб супостату. И, сделав страшные глаза, торжественно зачитывают тому права: «Вы имеете право не отвечать на во-просы…» Возможность уйти с линии огня и накостылять хренову супермену по всем мобильным частям тела, сиречь разделать хлеще, чем Бог черепашку, у «плохого парня» идеальная, но… Тот и не думает дергаться. Зато, как сказал поэт, «он страшными глазами сверкает, он страшными зубами скрипит, он страшный костер разжигает, он страшное слово кричит…» Ну да, пугает «хорошего парня» прямо до колик: «Ты – покойник, понял?!» Как говорится, вот и поговорили. Жуткие нравы!


Впрочем, меня вся эта белиберда не смущает: кино есть кино. А если что и раздражает, так это манера таскать ствол на вытянутых клешнях! В реальной ситуации при кратковременном огневом контакте по-беждает не тот, кто картинно умеет держать пистолет, а тот, кто быстрее! И умеет стрелять навскидку, из любого положения! В этом смысле ковбойские фильмы куда ближе к жизни, чем новые навороченные бое-вики.


Умение точно стрелять навскидку зависит не только от меткости глаза и твердости руки. Как хороший боксер бьет не рукой, а всем телом, включая в акцентированный удар за доли секунды мышцы ног и энергию разворота корпуса, так и хороший стрелок должен безукоризненно владеть собственным телом, чувствовать его балансировку, сливаться с оружием в единый, отлаженный от первого до последнего движения механизм. Только умение стрелять «от бедра», с мгновенным прицеливанием «по стволу», когда и положение руки с оружием, и положение тела отработано до автоматизма при ведении огня, сделает вас победителем в кратковременной огневой схватке.


Я залез обратно в салон, неспешно выкурил сигарету. Старинная примета: хорошая работа у русских всегда начинается с хорошего перекура. Потому что, когда эта самая работа пойдет – будет не до курева. И вообще ни до чего. Меня эта наша национальная черта всегда несколько смущала: уж оч-ч-чень долго запрягаем. Зато ездим быстро. Было бы куда и на чем.


Мотор заурчал, прогреваясь. Неспешно выловил местную радиостанцию, прослушал ненавязчивую рек-ламу здешнего майонеза; сначала бодрую: «Я люблю майонез, что само по себе и не ново…», затем – эротическую: речитатив с характерным придыханием под мелодию из «Эммануэль»: «Я прихожу домой, раздеваюсь, принимаю душ…. Я знаю, он меня уже жде-о-ет, мое нежный, мой люби-и-и-мый… майонез». М-да. А наши ученые криминологи еще недоумевают, откуда-де маньяки берутся в таком количестве? Оттуда и берутся.


Через полчаса я уже подъезжал к окраинам Покровска. Пришлось сделать крюк и катить через поселок Заводской, дабы не попасть под излишнее любопытство гаишников. Сочетание дорогого джипа с иногородними номерами нездоровое любопытство вызовет всенепременно, а оно мне надо?


Потому в поселке я припарковался у здания заводоуправления, вооружился отверточкой и вышел на промысел. Странствия были недолгими: в одном из дворов гнил себе под снегом «Запорожец». Не долго помучившись, открутил у иномарки номера, глянул критически: хорошо бы, конечно, подновить, уж зело ободранные… Махнул рукой: на сегодня сойдут. А вот будет ли у меня «завтра» – одному Богу известно. Как говаривал некий братан: «Где я, и где – завтра?!»


Вышел на головную магистраль поселка, осмотрелся. Пейзаж новизной и маврикийской веселостью не манил: напротив заводоуправления чахлый и летом скверик сейчас представлял совсем удручающее зрелище – торчащие из-под грязного снега прутья; остовы сваренных на века стендов, на коих ранее покоились соцобязательства, просвечивали пустым межреберьем. В центре сквера на массивном, не по чину, постаменте громоздилась фигура рабочего: мужик в каске словно задумался: идти ему в пивнуху, расположенную в аккурат наискосок, или сразу в магазин, за «беленькой»? Символ канувшего в Лету времени. А ведь это он, Совремённый Рабочий времен брежневской конституции, простой рыцарь каски и отбойного молотка, творил мировую историю, заставляя штатовских акустиков вслушиваться в воды всех океанов, выискивая грозные и неуязвимые подводные крейсера, заставляя служивых на станциях слежения всматриваться в экраны радаров, пытаясь углядеть невидимые «Миги» и «Сушки»… Я невольно вздохнул: не все в том времени было скверным. А чем помянут время нынешнее? Ведь у людей, живущих ныне, другого времени не будет. Хм… Вообще-то недоработка: почему нигде нет памятника Неизвестному Братану?! Ведь это он, пра-а-льный паца-а-ан при делах, творит историю нынешнюю, пусть не такую масштабную, как прежде… Сколько их полегло в неизвестных широкой публике разборках, сколько безымянно закопано в лесах да заховано в долах расейских?! А памятник Церители сработал бы на славу, и цепи можно лить толщиной в руку из чистого золота, и почетный караул организовать из сочувствующих, и вечный огонь зажечь – от «Газпрома», размером в пионерский костер! Они и есть пионеры – полузабытых троп наживы и удачи. «Там на неведомых дорожках следы невиданных зверей…»


Предаваясь высоким патетическим размышлениям, пересек площадь и вошел в магазин под скромной вывеской «Супермаркет». Ровесник памятника, он был вполне обжит новыми товарами: от китайского ширпотреба до стильных аглицких костюмов.


Выбирал я недолго: пиджак, брюки, «визитка» средних размеров, как раз под «беретту», пальто-реглан. Оглядел себя в зеркале и был бы доволен, если бы… Ну да, седина от висков по бокам головы. Позавчера ее не было. Я подозревал, что зимняя охота трех шизофреников попортила мне нервы, но не думал, что настолько.


И еще, что-то новое появилось во взгляде – грустная, холодная отрешенность. Именно с таким взгля-дом и ходят на безнадежные предприятия. А то, что моя затея безнадежна по определению, я почти не сомневался. Но ведь удаль вовсе не в том, чтобы проехаться на престарелом мерине! А вот победить при поганых раскладах – это дело! Победить и остаться живым!


Я скроил самому себе жизнерадостный оскал, но глаза остались прежними. Утешала лишь мысль: вот такие вот «железные парни» с металлом во взгляде и серебром на висках и нравятся барышням.


Вернулся к автомобилю, сел за руль и двинулся в сторону Покровска. На прямоезжей дорожке нашел отросток проселка, свернул, дабы не впопыхах и качественно поменять номера. Поколдовал с придорожной грязью: ладушки, покровские опознавательные знаки смотрелись теперь на джипе как свои. Ну а теперь по-следний пункт плана: вид у меня вполне цивильный, но не фешенебельный. А нужно, чтобы был как у лорда, приглашенного на tea party в Виндзор. То есть скромная простота. Как известно, именно она стоит самых больших денег.


Припарковал авто на маленькой улочке: она была полна кафешек и бутиков. То, что нужно. И преспокойно двинулся вдоль, пока не нашел искомое. Девица, с намертво приклеенной к губам улыбкой – видно, это казалось ей верхом европейского торгового шика: улыбаться губами с равнодушной коровьей тоской в глазах, – запаковала покупки в кофр.


Как сказал поэт, «вот наш Евгений на свободе…». А что? Побрился я утречком на совесть, одеколоном покропился самым что ни на есть европейским. А потому готов проследовать на тусовку по купле-продаже отечественной сверхсекретной оборонки. Уж кто-то из узкого круга ограниченных лиц, либо давших санкцию, либо хорошо информированных о ликвидации Димы Крузенштерна, там наверняка объявится. Ну а причина… Причина акции, кажется, нарисовалась самая прозаическая: деньги. Время наше супостатное, а потому при выборе между честью и деньгами второе выбирают слишком многие. Дима был не из их числа.


Понятное дело, меня там никто не ждет; проговор между очень заинтересованными сторонами будет проходить тихо-мирно за оч-ч-чень закрытыми дверьми, но… Равновесие при таких сделках всегда призрачно и хрупко, а под эгидой строгой секретности и жуткой коммерческой тайны происходит просто-напросто уво-ровывание того, что принадлежит моей стране и моему народу. И какие бы «судьбоносные ветры» ни раздували паруса рыцарей наживы, оставаться верным когда-то данной присяге и Отечеству пусть не самое умное, но самое честное. И выбора здесь нет.


Пусть я погиб, пусть я погиб
За Ахероном,
Пусть кровь моя, пусть кровь моя
Досталась псам —
Орел Шестого легиона, орел Шестого легиона
Все так же рвется к небесам!
Все так же горд он, и беспечен,
И дух его – неукротим!
Пусть век солдата быстротечен,
Пусть век солдата быстротечен,
Но вечен Рим, но вечен Рим!(Автор этой песни автору книги неизвестен).

Глава 59

Вот так всегда и бывает: задумаешься о вечном и – проглядишь бренное и сиюминутное! А между тем именно в мелочах вязнут любые все великие начинания, и от невнимания к ним теряют головы все великие стратеги.


– С вами хотят поговорить.


Как трое парнишек оказались в столь интимной близости от меня и взяли в плотную коробочку, я не заметил. Взгляды несуетливо-равнодушные, лица – близнецов из ларца… Контора меченосцев? Очень может быть. Знают ли они, кто я? Контролируют ли по поручению какой-либо из заинтересованных сторон толковище по «купле-продаже»? Зачем им я? А вот последним вопросом, как одиозно идиотским, я даже не задавался: в нашенские времена и веревочка в хозяйстве пригодится!


Парнишки стояли в столь плотной близости, что никакими стволами не размахаешься; ну а рукопашка хороша только в пригородах Шанхая, да и то в кино: в нашенских краях так по ушам уделают скоро и неприметно, да в машину, и – ищи ветра в поле или труп в огороде. И то, и то – плохо. Да и что я, собственно, засуетился, пусть даже и мысленно? Приглашают корректно, чего ж не поговорить? Тем более чему быть, того уж не воротишь.


– И далеко ехать для… разговору? – спросил я.


– Рядом, – произнес тот близнец, что был за старшего. – Пешком пройдемся.


– Пошли.


Покладистость «клиента» моих ухажеров никак не расслабила: мы выстроились цугом, и коренной-направляющий прошел в двери магазина, торгующего всякой блесткой дорогой мишурой, типа хрусталя, фарфора и серебра, уверенно миновал торговый зал, открыл дверь подсобки и по узенькой скрипучей лесенке стал подниматься наверх. Я и двое сопровождающих гуськом потянулись за ним. Миновали подобие офисного предбанничка, только вместо секретарши-вертихвостки за столом восседал сорокалетний дядько, приодетый в костюм, сидевший на нем как на блохе сбруя. Дядько явно томился навязанной ему ролью «секретарши»: кое-как прихлебывал чаек из гжельской кружки и с треском ломал бараночки, аккуратно, двумя перстами.


Под белы руки меня подхватили стремительно, но жестко: не волохнешься. Сугубый дядько борзо выскочил из-за стола легонько, теми же пальчиками вынул из кобуры «макаров» и из-за пояса сзади «беретту».


– Хороший набор. На уток собрался? Так не сезон еще, – произнес он голосом автомата: ни шутки, ни сочувствия, ни-че-го. Уперся мне в переносицу взглядом: водянистые глазки под белесыми кустиками бровей казались мутными озерцами самогона. – Не шали у нас, ладно? – посоветовал он напоследок.


«Близнецы» душевно распахнули передо мной дверцу и вежливо кивнули: сами они явно при разговоре присутствовать не собирались. Последнее, что я услышал перед тем, как звуконепроницаемая металлическая дверь закрылась за мной, был треск очередной разламываемой баранки. А в голове само собою всплыло из времен босоногого детства: «То не досточки, то косточки трещат!»


– Вот так и бывает, служивый: это гора с горой не сходится, а человек с человеком – завсегда! – услышал я.


На роскошном кожаном диване, чем-то неуловимым напоминавшем излюбленный активной категорией населения «Мерседес-600», сидел господин Козырь, бежавший вместе со мною некоторое время назад из здешнего домзака. Ну да, господин Козырь. Он же товарищ Федор. А уж как его звать-величать по батюшке – это они не представились. Да и мы особливо на знакомство не напрашивались.


– Присаживайся, мил чээк, потолкуем. Кофейку налить? – Он указал на кофеварку – чудо ненашенской техники, блестевшую полированными поверхностями и урчащую, словно гоночная машина перед стартом. – Или по старинке чайку погоняешь?


– Чайку. Но покрепче.


– Гость в дом – Бог в дом. Сам и похлопочу.


Козырь встал, прибавил на плитке газу, высыпал в китайскую чашку щедро заварки, залил кипятком так, что бурлящая вода скрыла листья, прикрыл положенной крышечкой, поставил на стол передо мной:


– Пусть потомится, и – потреблять можно. Хочешь, с сахарцом. – Он кивнул на аккуратно наколотый белоснежный кусковой сахар, потом на блюдо с нежнейшей семгой: – А то с селедочкой.


Он закурил, подождал, как радушный хозяин, пока я хлебну пару глотков.


– Вот так, Олег, и пересекаются стежки. Чего опять в наши края?


– А почему опять? Может, я жил не тужил на соседней улочке?


– И это может быть. А только колеса у тебя – чужие, это раз. Прикид ты новехонький покупаешь осторожно, но по полному профилю, это два. Знать, готовишься к чему. А кто ты с виду есть, да и делом проверено, – Козырь усмехнулся, – я добре запомнил. Если бы спор вышел, то все двадцать прежних цел-ковых против драной кошки, что не асессором кол-лежским корпишь. Но кто со мною спорить станет? Никто. Во-о-от. – Козырь помолчал. – Человек ты шебутной и решительный. Может, и киллер. А зачем нам тут киллер левый? То-то.


Он встал, прошелся по комнате, налил себе рюмку водки, выпил единым духом.


– Был бы человечек конторский, – продолжил он, – или от людей каких серьезных вестник, чего бы тебе по нашим шопам, прости Господи, прихорашиваться? Значит, самостоятельно ты банкуешь, как дважды два. Или не прав я?


Пожимаю плечами.


– Самому по себе в нашенское времечко и письмоносом выжить трудно. А ты ведь не на почте служишь. Я вот так себе думаю: коли уж нас судьбина свела снова, уж не знаю, Бог ли послал или чертушка спроворил, а давай-ка сядем и покумекаем, как нам с тобою жить-поживать дальше.


– А может, как в прошлый раз? Я – своей дорожкой, ты – своей?


– Того не выйдет. Тогда был я птицей вольной, а сейчас от серьезных московских людей за порядком смотреть приставлен.


– Вместо Шарика?


– Вместо него. Вот и разъясни ты мне, Олег свет Батькович, чего такого в этом городишке медом намазано, а?


Я подумал и ответил честно:


– Еще не разобрался.


– Чего так?


– Въехал в Покровск часа полтора как. Из этих полутора – час одежку выбирал, а полчаса – как с тобой, дядя Федор, калякаю.


– А по какому делу въехал, служивый?


Тут я немного подумал. Но ответил снова честно:


– По личному.


Козырь посмурнел.


– Так у нас с тобой разговора не получится, – произнес он тихо и серьезно. – Я хочу по-хорошему, а ты, Олег, как дите, в словеса ломаные играешься. Не получится.


– Ты скажи, какая вина на мне, боярин?


– «Вина»? Я не прокурор, ты – не жулик. Но ты, пожалуй, не осознаешь одной простой вещи: в этом городе я сейчас хозяин.


– Вот что, дядя Федор. Я в твое хозяйство не лезу да и в гости к тебе не напрашивался. Мы, как ты верно заметил, не кенты и не корефаны, но и врагами стать не успели. – Я сделал паузу, спокойно глядя в глаза хозяину. – Я отвечу на твои вопросы, если ты потрудишься четко и ясно их сформулировать.


– А ты не из интеллигентов ли, служивый?


– Из работяг умственного труда, которых интеллигентами у меня просто язык не поворачивается назвать. Итак, я слушаю твой вопрос. Или вопросы.


– Ну и ладушки. Вот растолкуй ты мне, мил человек Олег, пару штучек. Мы встречаемся с тобой в домзаке после очень громкой зачистки тишайшего допрежь города Покровска; в изоляторе ты легонечко переправляешь на тот свет вполне матерого человечка, мы срываемся с тобой в побег, ты по своим делам отошел, я – по своим. Собрались мы, грешные, с братвой обмозговать покровское окаянство, и что видим? Результаты какие? Шарика убрали, мэр Клюев пропал, полагаю, догнивает где-то безымянно и без почестей, Крот, потрох сучий, что и заварил всю эту кашицу с маслицем, отдал Богу концы во время любовных увеселений! Человечек его, Кадет, к нам на мировую пришел вместе со своей шоблой… Мы покамест мировую приняли, надо же в ситуацию вникнуть, стали снова дела налаживать… Но знаешь, отчего саднит мне во всей этой катавасии? Не могу я понять, к чему столько стрельбы затеяли и столько народу положили! Все как бы вернулось на круги своя, и по деньгам, и по доходам. К чему все наворачивалось?


Он посмотрел на меня внимательно, налил себе рюмку водки, предложил мне, я отрицательно покачал головой. Козырь выпил махом, бросил в рот несколько миндальных орешков, прожевал, закурил сигарету.


– Это одна сторона луны, – усмехнулся Козырь, продолжил: – Вторая. Вчера в город приехала бригада. Но не наша, и вообще не из деловых: приехали мальчики, молодые да сияющие, что новенькие гривенники! Прямо романтики-комсомольцы времен моей отроческой невинности! И с собой – три саркофага-рефрижератора всякого оборудования навезли! И тебе сканеры, и тебе самопалы жуткие, и тебе броню на грудь: из противотанковой пушчонки не прошибешь. А ни Куликовской, ни Курской битвы в наших тихих палестинах покамест не намечалось. Оробел я, грешен! Выясняю помалеху, через Москву: дескать, кто прислал людишек и по каким делам? Отвечают: людишки банка «Золотой кредит». А банчонка тот на самом деле гроша медного не стоит, нет за ним ни людей, ни денег, разве что названье громкое! И если по всем сусекам поскребется, на пару тех железяк, что по машинам сложены, не наберет. Арсенал такой, да с техникой, почитай, не один мильон стоит! Да не деревянных!


Козырь помолчал, глядя куда-то внутрь себя:


– Ну я сиднем-то сидеть не стал. Приезжие эти вокруг «Точприбора», аки пчелы вокруг улья, зажужжали; нам в этой технике интереса покуда никакого, но тройку людишек я озадачил, чтобы покрутились да прикинули хвост к носу. – Козырь хэкнул в сердцах: – Они и докрутились! Пропали напрочь, как не было! И предполагаю я, тож лежат уже где-нибудь «подснежниками» на необозримых полях «Точприбора»: там одного металлолома гниет немерено, а человечка заховать дохлого – вообще без базара. Как в омут.


Он закурил новую сигарету, окутался клубом дыма:


– А что власти наши губернские али городские? Сидят глухо, тихой сапой, губернатор, тот по столицам пропадает и дела по зарплатам решает – ему ж выбираться вскорости; да и, видать, напугали его здорово – с дачи носа не кажет; но притом ни фээсбэшники, ни «серые волки», ни менты поганые – никто задницей не шевелит, прямо-таки показательное благолепие, и все тут!


Одним движением Козырь притушил бычок, прищурился, уперев в меня взгляд:


– Вот тебе вторая сторона. И – третья, для полной ясности. Руководит этими вновь прибывшими человечек по прозванию Ильич. Еще его зовут Серый. Еще – Шериф. По всем отзывам – опаснейший дядько. И самое противное, именно он здесь по ранней осени и верховодил! Что прикажешь ожидать? – Козырь вздохнул. – Опечалился я, сам понимаешь, на душе кошки дикие стаями угнездились, и скребут, прощелыги, так, что с водки воротит! А как час тому выглядываю в оконце, и что вижу? Батюшки-светы! Мой корешок-сокамерник хиляет походкой ровной страной огромной! И под пиджаком пушчонки хоронятся, од-на – за поясом, другая – в сбруе! И прибыл-то он в самый цвет, и экипирован – в масть, ну как мне его не пригласить поболтать, по старой-то дружбе?


Козырь вздохнул, посерьезнел:


– Вот только, паря, на этой оптимистической ноте наша вступительная увертюра и закончится. Пойми уж и ты меня, коновала. Я здесь лицо, если говорить по-вашему, казенное. Перед братвой да сходняком отвечаю за порядок и благолепие. А по моему полному разумению, готовится снова в славном Покровске не пойми чего. Кровь, судя по всему, готовится. Много крови. И вот я беру, опять же, говоря по-вашему, «языка». Именем Олег свет Батькович. Пытаюсь с ним по-хорошему, по дружбе поговорить. А он – «моя твоя не понимает»! Хотя – русский человек, не пиковой масти, и такую горбатую залепуху мне вкручивать никакого резону у него нет, окромя глупости! Что я должен сделать? Правильно. Потрясти квалифицированно, с привлечением специалистов, и поговорить, с их же помощью, качественно и вдумчиво. – Козырь вздохнул. – Хотя мне бы этого и не хотелось.


Вот теперь он откинулся на подушки диванчика, широким жестом хозяина указал на стол:


– А ты бы выпил, Олег Батькович. И закусил бы, чем Бог послал. Водочка, она кровь по жилушкам быстрее гонит, напряг с души снимает да мозги просветляет. Глядишь, и стемешит голова твоя что умное. Только не запирайся по-глупому, Христом Богом тебя прошу! Хлобыстни водочки, зачифири еще, и поговорим, как Гога с Магогой.


– Спасибо за заботу, дядя Федор.


– Чем богаты.


Я действительно налил себе водки, выпил, свернул трубочкой сандвич, предварительно положив сверху несколько кусков ветчины, сыра, салями, пару ломтей огурчика и обильно сдобрив горчицей, зажевал энергично и с удовольствием.


Похоже, я влетел, как выразился бы сам Козырь, «допрежь времен». Я, конечно, могу рассказать ему грустную, но поучительную историю и про Диму Круза, и про одинокие скитания странника Дронова по городам и весям Отчизны, но мне это поможет слабо. В самом лучшем случае меня, выражаясь языком военно-дип-ломатическим, интернируют. Сиречь замуруют в каком тихом зиндане, чтобы под ногами у общества не путался. А в худшем – пропишут, как в песне поется, «девять граммов в сердце». Чтоб не мельтешил, не маячил да не отсвечивал. Скверно.


Козырь тем временем встал, прошелся по комнате, вынул из коробки на столе сигарету, закурил, подошел к окну, застыл раздумчиво. Я оценил его такт и ум: когда вербуешь человека, не мешай ему подумать, покрутить варианты, дай время освоиться с уже свершившимся фактом даже если и не предательства, так того, что сила сейчас на другой стороне, и этой силе нужно или подчиниться, или погибнуть. Сгинуть скверной смертью да без покаяния.


Я хлобыстнул махом еще рюмку «Померанцевой», выцедил оставшийся чифирек, закурил. Козырь почувствовал, что я готов к разговору, повернул голову:


– Я вижу ты, паря, ссориться не намерен и все понимаешь правильно. Ну а раз так, давай…


Дальше… Словно какой-то маг, могущественный, всесильный, щелкнул громко пальцами, разом изменив все. По крайней мере, тот звук, что я услышал, я сначала и принял за щелчок пальцами. Хруст или треск, малый, невразумительный… Козырь мягонько, словно мешок, рухнул на укрытый ковром пол. На виске у него черно кровянело входное пулевое отверстие.


Глава 60

Дырочка на стекле была аккуратной; от краев ее заветвились редкие паутинки. Я прикинул: ну да, такой же старый купеческий особнячок напротив, в нем – магазины, его же, Козыря, магазины, вот и не поостерегся. Хотя чердак в таких вот домах – идеальное место для снайпера. Охрана же магазинная, как и замки-запоры, – защита от лохов, но не от профи.


Времени что-то решать или просчитывать не осталось совершенно. Даже если ребятки, что сидят в смежной комнатухе, в предбанничке, и не замолотят меня сразу сгоряча, увидев босса мертвым, то угомонят чуть позднее, предварительно как следует выпотрошив: я для них – источник и причина непонятки, ну а гибель Козыря, случившаяся мгновенно по моему появлению, будет понята ими однозначно. И даже если появятся у них на мой счет какие сомнения, истолкованы они будут не в мою пользу. На всякий случай. Непонятки в боевой обстановке лучше устранять. Пулей.


Я полуползком пробрался к столу, стараясь не повторять ошибок покойного и не маячить перед окном. Это только мальчонка, разбивший из рогатки стекло ментовки, станет улепетывать со всех ног, в восторге от собственной лихости и крутости. Киллер с опытом, вкусивший смертной сладости яда – права безнаказанно отнимать чужую жизнь, – несуетлив, хоть и осторожен. У него хватит ума и терпения чуть выждать и завалить меня следом за гостеприимным хозяином. Разумеется, если я выдернусь под выстрел сразу и сам, как мишень на полигоне. Ему ведь тоже сидеть и ждать разгневанной братвы – не самый сладкий сахар.


У стола я оказался вне сектора обстрела. Быстро, но аккуратно, стараясь не шуметь, выдернул один за другим несколько ящиков. Есть! Аккуратный «глок» с фабричным глушителем мирно покоился на дне одного из ящиков. Две запасные обоймы. Ну, они-то мне не помогут, если не сумею качественно расстрелять первую.


Полуползком передвигаюсь к двери. Нет, скорее всего киллера уже и след простыл или уже остывает. Но береженого Бог бережет. Любопытство губит кота, а самодовольство – человека. Любого. Как сказал Козырь? «Я хозяин в этом городе». И чего было бояться ему, хозяину, «черному мэру», в центре своего Покровска? Стекла снаружи его конторы были зеркально тонированы, но для профессионала это помеха смешная, как бабочка для экскаватора! Подумали бы, поучились у старших товарищей из КПСС: любой обком строили на видном месте да высоком берегу, так, что ни одна винтовочка киллерская такое расстояние не возьмет, ни один сканер вражий не дотянется, дабы подслушать жуткую тайну: сколько поросят свинарка Малафеева получила от свиноматок, покрытых рекордсменом племенного долголетия боровом Борькой!


Я замер, зажав пистолет в руке. Затвор передернут, патрон в стволе. Поигрался, прикинув балансировку. Пора. Распахнул дверь разом. Первая пуля – в лоб любителю сушек. Профи, собака! Как и откуда он успел выдернуть пистолет – неведомо, но умер он с оружием в руках! Я передвинул ствол и парой выстрелов завалил двух «близнецов» в кашемире. Где третий болтается, етит его в гору?! Пописать, что ли, пошел?


Невнятные хлопки, глухой стук от падения мертвых тел – вот все, что нарушило тишину предбанничка. Я надел купленное с час назад длинное пальто почти от кутюр, быстро окинул взглядом комнату, выдвинул ящик стола, бесцеремонно скинув труп голубоглазого дядька на пол. Вот они, мои славные. Забрал «беретту», «макаров» и чужой «глок» с глушилкой; выгреб тоненькую пачку баксов и с десяток отечественных пол-тинников: им уже не пригодятся, а клептомания – штука пожизненная.


Спустился по узенькой лесенке, сжимая в левой руке пистолет. Ногой наддал дверь из подсобки в торговый зал. Ага, вот он, «близнец»-молодец, балагур-богатырь! Любезничает со смазливой продавщицей. Но меня заметил-таки боковым зрением, развернулся, рука дернулась под пиджак… Я ринулся прямо на него, улыбаясь всеми тридцатью шестью зубами и протягивая правую для рукопожатия. Пусть замешкался он от этого лишь на мгновение, этого мгновения мне хватило: левой воткнул ему ствол в печень и нажал на спуск. Выстрел был почти не слышен: так, хлопок совсем невнятный. Я чуть толканул тело, и оно завалилось на прилавок. Заметил испуганные глаза кокетливой продавщицы, подмигнул ей и – ринулся прочь. Успел услышать за спиной ее слова, обращенные к покойному: «Сашка, ты чего…» И следом – истошный визг.


«Паджеро» с пятью стрижеными дежурил в пяти шагах, у подъезда. Ринулся к ним, глянул грозно, дергано жестикулируя правой, сверкая белками глаз:


– Хер ли сидите, падлы?! Там козлы Козыря мочат!


Все пятеро, как по команде, ринулись в двери магазина, на ходу выхватывая стволы. Братки – они как дети! И тут я увидел его. Молодой человек со стильным чемоданчиком в левой руке, по размерам чуть больше хрестоматийного «атташе», спокойно удалялся по улочке. Ну да: он удалялся слишком спокойно при напряженно-прямой спине. Плюс – свободная правая рука, полускрытая длинным рукавом куртки. Плюс – особый шарм представительского кейса: в аккурат под снайперскую бесшумку.


Как он почуял меня – неведомо. Я только поднимал руку с оружием, а снайпер уже успел выстрелить, полуобернувшись ко мне, из-за спины. Неточно. Заваливаясь на бок, я спустил курок: паренька бросило наземь, на левом плече оплавилась драная дырочка, «дипломат» отлетел в сторону. Каким-то восьмым чутьем я понял, что скорее всего до ближайшего вторника я не доживу: его пистолет в правой, секунда-другая, и снайпер пропишет мне аккуратную дырку в переносье.


Братва вылетела из дверей магазина той же ватагой, и первое, что они увидели на противоположной стороне улицы, – лежащий мужик с пистолетом. Я тоже лежал с оружием в руках, но стереотип в боевой обстановке работает на автопилоте: подсознательно ребятки меня уже идентифицировали как своего. Снайпер, увидев ватагу размахивающих стволами огольцов, отреагировал штатно: чтобы успеть спокойно разобраться со мной, нужно было устранить сперва эту вот помеху. Два бесшумных выстрела, и двое битюгов кувыркнулись как подкошенные у магазинного входа. Остальные разом прянули назад.


Но и я не лежал мешком. Перехватил пистолет двумя руками: теперь в прорези прицела маячил чистый белый лоб киллера. Он успел отреагировать только взглядом; мне показалось вдруг, что время замедлилось, застыло, исчезло совсем… Я видел только его глаза – зрачки вдруг расширились на долю мгновения, потом снова сузились, словно оптика снайперской винтовки вычисляла точное расстояние до цели… Потом зрачки словно помутнели, подернулись серым пеплом… Пуля, вращаясь, вылетела из ствола и понеслась вихревым вестником смерти.


Выстрел был точен. Какую-то секунду я еще лежал, глядя в стекленеющие зрачки убитого, потом встал. И тут – громко заработали «тэтэшки» братвы: снача-ла один, потом все трое, картинно держа пистолеты двумя руками, рубили пулями распростертое тело в клочья. Они расстреляли уже по обойме, сменили их и только потом стали приближаться, страхуя друг друга.


На улице началась настоящая паника. Люди падали в грязный снег, где-то вдалеке завыла милицейская сирена. Из всех магазинчиков и из двух питейных полуподвалов вылетала братва, создавая дополнительную суматоху.


Я что-то выкрикивал, что-то приказывал. По виду – кашемировое пальто, белый шелковый шарф – я был явно здешнего поля ягода. Пацаны сгрудились над убитым, что-то гомонили; на отлетевший «дипломат» никто особого внимания не обратил. Быстро нагнувшись, я подобрал тяжелый кейс, оглянулся. Ну да, на ловца и зверь бежит. Какой-то пузатый мужичок из здешнего «среднего класса», прижав к груди покупки, открывал ключом серенький «фольксваген-гольф», выпущенный на славных заводах Неметчины в аккурат к горбачевской перестройке. Таких на просторах родины нынче болтается не меньше, чем родных «жигуленков» в поздние восьмидесятые.


Мужичок справился с дверцей, суетливо побросал добро в салон, плюхнулся на сиденье, вставил ключ. Автомобиль заурчал стартером, мужичок приготовился уже устроить упитанный зад на сиденье поудобнее, потянул на себя дверцу, с тем усилием, чтобы закрыть без лишнего потрясения… Вот тут я его и огорчил: труба пистолетного глушителя уперлась мужику в живот, вызвав громкое урчание.


– Поймите, уважаемый, машины нет, а ехать надо, – тихо объяснил я очевидное, заглянув водителю в глаза. Не то чтобы участливо, но сочувственно – вполне. По крайней мере, я так думал.


Мужик побелел и все никак не мог отвести от меня взгляда, словно избалованный племенной кролик, узревший вдруг в своем тихом, теплом и сытом крольчатнике где-нибудь в средней полосе матушки-России натурального африканского питона-боа.


– Уступи место за рулем, а? – попросил я и посоветовал: – Только как вылезешь, не ори, душевно тебя прошу: братки шибко нервные сейчас, шмальнут ведь сгоряча, а пуля тяжела-а-а…


Мужик вылетел мухой, с прыткостью, какой я даже не мог предполагать в таком откормленном и холеном тельце. Застыл у стены, глупо улыбаясь и кивая, будто китайский болванчик. При этом на лице у него было явственно выписано некое неудобство, словно он позволил себе громко пукнуть на лекции по истории героического ленинского комсомола. Я потянул носом воздух: на да, у достопочтенного обывателя тихого городка при столь грустных и пугающих обстоятельствах произошла непроизвольная дефекация, сиречь освобождение прямой кишки. Но я и не думал потешаться: лет… э-э-э… надцать тому знавал я одного пар-нишу, попал он к нам сразу после учебки за пьяную самоволку, на перевоспитание, а духи возьми да и накрой той же ночью точку массированным минометным огнем! Парня я нашел в полуобморочном состоянии, контуженным, с мокрыми насквозь штанами… И что потом? Через полгода более дерзкого рейдовика в этой части просто не было: парень лез на все рожоны как черт, не боялся ни духов, ни шайтанов с дэйвами, а вот от посвиста мин бледнел как полотно, и только наработанный авторитет среди пацанов мешал ему добросовестно кувыркнуться в обморок.


Если кто вам скажет, что не испытывает холода в печенках, когда в живот ему упирается ствол, сжимаемый рукой парня с холодными глазами, плюньте ему в рожу, как лгуну! Только матерый волкодав способен этот холод «не заметить», чтобы остаться в живых! Он просто не успеет этого сделать, потому что начнет действовать, говоря казенно, отреагирует адекватно. Но потом – вспомнит, непременно вспомнит, и будет тушить ледяное пламя водочкой, переживая, пережигая испытанный страх. Вместе с нервами.


Вой патрульных милицейских машин звучал все ближе; я забросил «дипломат» на сиденье, оставил свертки с водительскими покупками на асфальте: кто знает, может, мужчинка любимой дочке подарок к совершеннолетию прикупил, а я лишу невинную девушку праздника? Не бывать тому.


– Заяви об угоне через часик, машину аккуратно припаркую, не разобью, – ободряюще сказал я мужичку, вот только услышал он меня или нет, не знаю. Я же аккуратно вырулил на проспект и неспешно, не превышая скорости, поехал прочь. Это раньше победившим считался тот, за кем осталось поле боя. Теперь это тот, кто выжил.


Путь мой лежал на северо-восток, в ту самую промышленную часть Покровска, где располагались заводы: Моторостроительный, «Точприбор», Турбостроительный и еще три-четыре гиганта социалистической индустрии. Когда-то не просто город в городе; в масштабах страны – государство в государстве, поставившее себе на службу самые блестящие умы.


Улицы в этот час были довольно пустынны; я понял, что нервный шок еще не прошел и мчусь я не просто с непозволительной, с запредельной скоростью. И тут я заметил женщину. Она стояла у обочины, обессиленно опершись о столб. Моих лет, закутанная в теплый пуховый платок, женщина плакала. Нога сама нежно вдавила педаль тормоза, руки поиграли рулем, чтобы автомобиль не заюзовал по скользкой дороге. Остановившись, подал автомобиль назад, приоткрыл дверцу:


– Кто обидел, барышня?


Женщина подняла взгляд, смотрела на меня какое-то время невидяще, потом узрела и белый шелковый шарф, и пальто. Губы ее скорбно опустились.


– Да какое вам до нас дело?


– Садитесь.


– Нет. – Она энергично замотала головой.


– Садись, говорю! – гаркнул я.


Женщина как-то покорно втянула голову в плечи, нырнула в салон, съежилась в комочек, произнесла ед-ва слышно:


– Тут тепло… – Глянула на меня близоруко: – Тебе женщина нужна, да?


– Нужна. Но не так, как ты думаешь. Что стряслось?


Она только пожала плечами, заговорила тихо, как-то обреченно, даже не жалуясь, словно читала статью в дурной газетенке про чужую жизнь:


– Мама в больнице, слепнет, ей операцию делать надо… А денег нет. Завтра ее выпишут. А в больнице хоть кормят. Пусть два раза в день, но кормят. А мне зарплату с июля не платили. С дочкой три раза в день картошку и едим. А вчера она мне сказала: «Мама, я пойду проституткой работать. Чтобы бабушка не ослепла». А я, как дура, пощечину ей залепила, губы разбила. Дура. Разве девчонка виновата? Ей тринадцать лет всего. Разве она виновата? И занять не у кого. Заберу завтра маму домой. Насидится. Слепая и голодная. Господи, что ж за горе такое…


Одним движением я вытащил из внутреннего кармана все деньги, какие там были. Сунул женщине:


– Держи. Лечи свою маму. И дочке что-нибудь купи.


– Ой… – Женщина застыла, глядя на деньги, но не решаясь протянуть к ним руки. – Ой…


– А ну, бери быстро! – прикрикнул я.


Она обеими руками схватила пачку сотенных, прижала к себе.


– В карман спрячь!


– Ага… Ага… – закивала она, пытаясь запихнуть доллары куда-то под пальто. Наконец ей это удалось. – Я… Я теперь что-то должна сделать?


– Домой идти.


– Домой?


– Да. И не плачь, ладно?


Но вместо этого женщина вдруг как-то сникла разом, закрыла лицо ладонями, плечи затряслись, и она зарыдала в голос…


– Лерке тринадцать всего… А она – в проститутки… И мама слепнет… И зарплату… Когда все это кончится… Когда… – причитала она тихонечко, словно жалуясь не только за все прошлые обиды, но и за все будущие…


Когда это кончится? Разве я знаю?


– Ну все, сестренка, поплакала, и будет. Пока. У меня дел еще выше крыши.


Женщина испуганно подняла глаза:


– А ты… Вы… У меня ведь нет ничего.


– А ничего и не нужно. Пока.


– Погодите… Как-то это неправильно. Ты… Ты никого не убил?.. За эти деньги?


– За деньги? Нет, – ответил я, прямо глядя ей в глаза.


– Не врешь. Я вижу, что не врешь. – Лицо ее, отошедшее от слез и беды, вдруг похорошело…


Она собралась было выйти, да замерла на месте, испуганно глядя на меня. На миг будто все существо ее разом захолонуло страхом, кажется, я физически почувствовал это… Страхом, что все это была злая, неумная шутка, и этот парень отнимет деньги и укатит, посмеявшись зло, и она останется стоять на стылом ветру, обдаваемая грязными брызгами от равнодушно пролетавших мимо иномарок…


– Ну, сестренка. Пока. Дочку береги. И маму.


Женщина вдрогнула, кивнула, кое-как выбралась из машины, запнулась, повернула лицо ко мне:


– Звать-то тебя как?


– Олег.


– Я буду Бога за тебя молить. И мама. Если есть на тебе грех какой, Бог простит, я знаю.


– Будь счастлива, сестренка.


С места я тронулся медленно. Автомобиль удалялся, какое-то время я еще видел ее фигурку в мглистом мареве и успел заметить, как женщина тихонечко, вроде тайно, осенила меня крестом.


Глава 61

Завод «Точприбор» маячил за символическим бетонным забором огромной мглистой громадой. На улицу выходила глухая, с закопченными стеклами стена одного из цехов; рядом высилось сравнительно новое здание заводоуправления. Восемнадцатиэтажный корпус стоял несокрушимым айсбергом. Когда-то он вмещал в себя сотни, тысячи итээров, мелких управленцев, несметное количество бухгалтеров и счетоводов, профсоюзных теток и комсомольских долгорожих мальчиков, секретчиков первого отдела и неподкупно-занудных кадровиков, зеленых лицами работников многотиражки «Приборостроитель» и партгрупоргов, щеголявших в обшарпанных костюмчиках завзятых второгодников и галстуках-самовязах, вещателей заводского радио и социологов с конфликтологами, профилактологов местного санатория и наркологов центра борьбы за трезвость, массовиков-затейников, заводских летописцев, ваятелей светлых образов Ильичей и художников-оформил, «богомазов», заполонивших заводскую территорию и сопредельные улицы-закоулки ветхозаветными ликами Маркса – Энгельса – Ленина и графиками досрочных перевыполнений… Как при всей этой своре завод умудрялся еще и выпускать изделия под длинными и малопонятными цифровыми аббревиатурами и пугать вероятного противника исключительной точностью приборов наведения страшных баллистических ракет – сие вопрос, покрытый мраком непроницаемой тайны не только для их разведки, но и для нашей.


Припарковываюсь сбоку, рядом со служебной стоянкой, полной импозантных представительских машин, явно не ворованных с немецких автобанов, а доставленных прямиком с заводских линий «Фольксвагена», «Даймлер-Бенца» и «Ситроена». Как и следовало ожидать, капитаны, мичманы и прочие старшины производства не потерялись в рыночном море, и схема проста как яйцо: заказы, которые выполняют работяги, покупает у них не сам заказчик, а ЗАО «Точприбор», составленное из тех самых офицеров завода, за символические деньги. Само же ЗАО оплату получает сполна: акционерам есть на чем ездить и что попить-покушать. Вот только одно плохо: содержали бы уж своих работяг хотя бы как рабочую скотину, а не как пыль лагерную! Ладно, все это лирика. Мир подлунный мне не переделать, да я и не собираюсь. Меня интересует совсем другое.


Где-то там, на огромной территории, затаился сверхсекретный цех, завод в заводе, изготовивший нечто, ради чего кладут трупы не просто пачками – штабелями. Невзирая на лица и ранги.


Допустим, профессор Буркун не ошибся и не преувеличил: в неведомом цеху действительно изобрели абсолютно, принципиально новую систему кибернетической памяти. Превосходящей имеющиеся аналоги не просто в разы, в десятки раз со степенями! Что это означает? Что будет, если этим завладеет вероятный противник, уже полтора десятилетия изображающий из себя сердечного друга и делающий все возможное, чтобы укатать нас и превратить в послушную и подвластную территорию?


Будет катастрофа. Полная. Все шифры ФАПСИ – псу под хвост, все системы наведения еще оставшихся ракет – на свалку, можно вместе с самими ракетами, ибо без работающих кибернетических начинок, пунктов слежения и управления, они – просто груда металлолома с крылышками. И заткнуть ими нечего.


Итак, некий Кузнецов, то ли администратор, то ли изобретатель, числившийся главным инженером упомянутого цеха, упорхнул в Москву, где ходил по инстанциям. То есть утечка по изобретению прошла достаточная. И кто-то решил его купить. По-тихому. Вместе с заводом: как выражался кот Матроскин, чтобы не нарушать отчетности. Покупателем может выступить только наш вероятный противник, ибо только Штаты обладают достаточной мощью раскрутить изобретение в продукт и товар. Но продавец, кем бы он ни был, в Госдеп с образчиком товара не попрется: спецслужбы не дремлют, да и пулю за измену родине можно схлопотать легко. Минуя и суд, и присяжных, и стряпчих поверенных. Следовательно, посредником может выступить американская частная корпорация или лицо, занимающееся смежной темой. Например, Билли Кейтс, мультимил-лиардер и глава компьютерной империи. Он вполне способен не только оплатить покупку, но и с легкостью покрыть миллионные издержки по многоступенчатой операции прикрытия. Каковая и была проведена в Покровске в конце лета и ранней осенью: мертвяков наваляли воз и маленькую тележку, но, как правильно заметил Козырь, без видимой выгоды для кого-то.


Тепло.


Сделка уже подготовлена. Заинтересованные стороны нервничают. Стоило Козырю только поинтересоваться, каким таким делом решила заняться временная творческая группа, прибывшая со своим оборудованием, умением и навыками, как закопали не только троих любопытных, но и самого Козыря продырявили, словно сушеную воблу. А что компетентные органы? Сидят и носа не кажут. Почему? Никогда эти ребята особым комплексом неполноценности не страдали, и вот на тебе: на вверенной им территории чужаки вытворяют скандальные непотребства с настиланием трупов, а они – затаились и молчат в тряпочку. Объяснение? Только одно: служивые сидят в своих начальственных креслах согласно приказу, а значит, согласно другому приказу могут вылететь из них, как булыжники из катапульты. Вывод: у приезжих есть соответствующая бумага. Авторитетная. Такая, что местные ребятишки, будь то РУБОП, УВД или УФСБ, близко не подойдут! Не просто авторитетная, а, как выражался профессор Преображенский, конкретная бумага, окончательная бумага. Броня!


Горячо.


А где у нас изготавливают бронированную бумагу? Только в одном месте: в Администрации Самого. Вполне возможно, подмахнул ее по представлению кого-нибудь из кремлевской молодежи сам Дедушка – в промежутке между водными процедурами и отходом ко сну. Дескать, хочет славный американский мальчонка-предприниматель вложиться в российскую реальную экономику зелеными денюжками, после чего зацветет завод и запахнет, и тропка ихнему капиталу в нашу производственную сферу будет протоптана, и заживет народ как в сказке… Вот только мешают этому злыдни криминальные, да бароны-губернаторы каверзы строят, ножики точат, царской власти противятся! Вот здесь вот распишитесь, ваше велико… Опаньки!


Очень горячо!


Кукушка, кукушка, сколько мне лет жить? Молчит проклятая, как рыба об лед. Ну и слава Богу: никогда не верил в глупые приметы, а «кукушка» на профессиональном жаргоне – это снайпер.


Ну наконец-то! Зря, что ли, я маячу здесь четверть часа? Из дверей заводоуправления неторопливо вышел вертухай в камуфляже и направился к моей машине. Но, как гласит народная мудрость, не той пули бойся, что свистит, а той, что молча летит. На вялой пристани у заводоуправы я стою исключительно живцом: раз такие гнилые расклады кругом, должен и на меня, сирого и убогого, упакованного в средний братанский прикид индивида, кто-то отреагировать?


Но пикироваться с камуфляжным фуфлыжником не хочу. Поворачиваю ключ и медленно, но с достоинством покидаю стоянку. Вот они, мои любопытствующие провожатые: выдвинулись из ряда на умеренно замызганном «шевроле» не самой первой свежести, но вполне съедобном, и припустили следом. Поиграем в догонялки.


На загородный автобан я выехал с лихостью. Хвост мой не торопился, но и не отставал. Я глянул на циферблат часов: ага, со времен разборки в центре тишайшего Покровска прошло чуть больше часа; боссы, что контролируют и обеспечивают охрану и секретность предстоящей сделки, уже проинформированы о том, что с ликвидацией Козыря все прошло не совсем гладко – был легкий шухер. А мне в этой связи любопытно лишь одно: если пришлые контактируют с мест-ными служивыми на уровне «равняйсь, смирно!», то никакого «Бредня», «Невода», «Гарпуна» и тому подобных планов перехвата злоумышленников объявлено не будет: секретность любит тишину. Стоп. Что-то перекрутил: почему тишину? Пусть силовики кидаются в погоню за бандюками и чехвостят злачные кабаки: серьезные люди на подписание договора купли-продажи приедут под хорошей опекой, никакой братан к ним близко на километр не приблизится.


М-да… Гадала гадалка, хотела выгадать, да все и прогадала. Чтобы не уподобляться этой тупой тете, я и нацепил себе хвост. Мне нужен «язык». Ибо, как учил Сун Цзе, великий и ужасный, «если рассудительный военачальник одерживает победу над противниками всякий раз, когда они переходят к действиям, это достигается благодаря предварительной информации. Так называемая предварительная информация… может быть получена только от человека, который знаком с ситуацией противника» (С у н Ц з е – философ и военный теоретик древнего Китая. Цитата приведена из его работы «Искусство войны»).


Я увеличил скорость до ста двадцати. Заемная таратайка работала на совесть и на скользком участке разогналась, как живая. «Шевроле» преследователей доказал, что тоже машина. Пора и бодаться.


Умом я понимал, что совершаю безрассудство, но инстинкт игрока оказался сильнее. Я вдавил педаль тормоза, тут же отпустил и дернул рулем. Моя машинка развернулась на сто восемьдесят градусов, шипованная резина жалобно запела заунывную песню старого монгольского нойона, и машина резво, как пришпоренный дикий коник, рванулась навстречу преследователям. Водила за рулем «шевроле» был менее опытен: видя несущийся навстречу со страшной скоростью радиатор чужака, он заюлил, зарыскал по дороге… А хоть бы он был и шофером Брежнева! Максимум, что он мог успеть сделать на такой скорости, это либо подставить мне борт, либо честно лететь со свистом в кювет на крыльях снежной поземки. Нет, был третий путь: добросовестно выдержать лобовую атаку и героически погибнуть. Но даже такому кретину, как я, было противно думать, во что превратятся наши молодые и жаждущие любви тела после такого столкновения!


Я уже видел на руле побелевшие от напряжения костяшки пальцев водителя приближающегося автомобиля, но не свернул: замкнуло. Видно, кто-то из предков был гусаром и предпочитал русскую рулетку всем другим развлечениям. Ген затесался накрепко: не могу же я подвести предка?! Честь превыше.


Жизнь победила. Мой противник дернул рулем, «шевроле» вылетел с шоссе и ткнулся рылом в неглубокий наст. Я повторил не такой уж простой трюк с разворотом, но уже на меньшей скорости, и, держа оружие наготове, подъехал к месту аварии. Бампер у «шевроле» массивный, и ребятки вполне отделались испугом, который могут отработать на мне из какого-нибудь скорострельного «узи». На открытом воздухе штука скорее психологическая, чем боевая, но при известном умении в машину они попадут. А она чужая, обещал вернуть.


Тишина. Свергнувшаяся под откос машина безмолвна. Хотя и особых повреждений я не вижу. Выбираюсь из авто и легкой рысцой сбегаю вниз по склону, держа пистолет наготове: со стороны посмотреть, прямо чиподейлизм какой-то! Забавные эти американские зверушки, и чем-то похожи на Международный валютный фонд: спешат на помощь – не отвертеться! Вот только как бы потом от благодарности откашляться!


Водила разбил голову и грудь о рулевое колесо, лыка не вяжет, и если жив, то условно. Его напарник успел приложиться качественно лбом о приборную доску и пребывает в состоянии тоскливого «грогги»: мир вокруг существует, но мутен, вязок и ирреален. Он приоткрыл дверцу, пытаясь вывалиться наружу; инстинкты притом у бойца сработали штатно: стоило мне скрипнуть снежком в опасной близости, как откуда-то из-под руки веером вылетела полушальная череда пуль, вздыбливая фонтанчики смерзшегося снега. Я зайцем метнулся в сторону. При этом никакой грохот выстрелов тишину не разорвал: на ствол скорострельного механизма навернут профессиональный глушачок. Как говорится, стреляйте друг дружку сколько душе угодно, но соблюдая притом покой и благолепие.


Усилия полуоглушенного пассажира увенчались успехом: он вывалился-таки из машины, неловко, боком. Я рысью прыгнул на него, мигом подмял оружие, коротко и резко ударил в подбородок. Парень угомонился в кратком беспамятстве: все же лучше, чем плавать в колеблющемся пространстве. Я подхватил его на плечи «мельничкой», забросив на шею его сумку, куда уложил и миниатюрный тихий «узик»: судя по тяжести, там мно-о-ого всякого нужного в нелегальном быту добра. Уже через минуту отчалил от паленого места, проехал с десяток миль, пока не узрел хороший съезд в лес. С замиранием сердца свернул на снежную колею: «фолькс» – не джип и не «лендровер», сядешь на брюхо и будешь куковать, дурак дураком. Оставалось уповать на народную мудрость: смелость города берет, а наглость – троны.


Проехал я с километр, угадывая под снежком заброшенный проселок. Когда вокруг пошли елки с сосенками сплошным частоколом, остановился: пора и честь знать, чай, не за грибами прибыл. Глянул на пассажира: он вряд ли полностью оклемался, но окружающее осознавал, пусть хлипко и кое-как, но осознавал: зрачки под прикрытыми веками дергались. Никаких резких выпадов с его стороны я не опасался, ибо еще при посадке скрутил ручонки сзади его же ремнем. Для знающих людей таковые путы – куда надежнее «кандалов»: из наручников при известной сноровке и подготовке можно выскользнуть, а ремешок, спутанный хитро, держит мертво, как петля – покойника.


– С прибытием в вольные Шервудские леса! – приветствовал я незнакомца чувствительным пинком в бок. – Хватит придуриваться, потолковать надо.


Чуть-чуть поразмыслив, самую малость, парень открыл глаза. Взгляд его был спокоен: сегодня ты гончий, завтра – дичь. Такая игра. Он не задавал глупых во-просов, ни о чем не просил, не пытался играть ни в какие игры. Спокойно смотрел на меня светло-карими глазами и ждал. Чего? Продолжения или перемены ветра Фортуны, когда флюгер по имени Удача повернется ко мне задницей, пардон, хвостом, хоть на мгновение?.. Ну тут уж, как отвечал старый Рабинович на вопрос о здоровье, не дождетесь! Если нужно, сам, вместо ветра, дуть начну во всю силу легких! Легко упускается только то, что легко дается, а если за удачей ты прополз на собственных карачках расстояние от Шпицбергена до Гибралтара, то – извини… Не до-жде-тесь!


– Ты «Легенду о Нарояме» помнишь? – спросил я пленника.


– Чего?


– Кино такое. Фильм. Японский.


– Нет.


– Жаль. Очень доходчиво. Короче, чтобы не торговаться: ты отвечаешь на мои вопросы, я – отпускаю тебя на все четыре. Думаю, после ответов к шефам своим ты не попрешься, ну да Россия велика, и при известной сноровке добрый молодец, вроде тебя, не пропадет. Это первый вариант. Второй. Эта штучка тебе знакома? – Достаю из его же сумки миниатюрный шокер с регулятором мощности и кожаную сумочку на «молнии». – Вижу по реакции, что знакома. Шокер – для слабых духом, и применять его к тебе я, пожалуй, не стану. Не живодер. Хотя… – я сделал вид, что колеблюсь, – если приставить вот эти вот железные штучки к краю пениса, результат может быть очень даже впечатляющим, ты не находишь?


Парень скривил губы в ухмылке:


– Пошел на хер. Елдак нужен тому, кто остается жив. Мертвому он ни к чему.


– Ага. Значит, иллюзий насчет своего будущего ты не питаешь. И в бега от сотоварищей пускаться не собираешься, опасаясь, что все одно достанут. Или скорее я не пощажу.


– Больно ты говорливый.


– Грешен. Люблю поболтать с людьми, а удается не часто. Так о чем я? Ну да, о Нарояме. Парень, с помощью вот этих вот ампулок я тебя все одно выпотрошу, ты и сам это понимаешь, но отпустить тогда уже не смогу: перед боссами ты будешь чист, как агнец, против химии не попрешь, и пойдешь, следовательно, меня закладывать добросовестно. Убивать безоружных не на поле боя мне претит сызмальства, потому оставлю я тебя в этом глухом леске с кляпом во рту, прикрученным к одиноко стоящему дереву. К весне будешь как живой. Перспективу хорошо уяснил?


– Кончай психа давить, работай, – спокойно посоветовал парень.


Уважаю. Кем бы ни были мои противники, но людей они подбирать и готовить умеют. Игры с огнем этого требуют априори, но не всем удается. Я вынул сигареты:


– Закуришь?


– Здоровье берегу.


– Хозяин барин.


На мои приготовления – накладывание жгута и сор-тировку медикаментов, предназначенных отнюдь не для лечения, протирание рук спиртом, раздумчивые паузы, когда я решал, что и в каких пропорциях вводить пленнику, рассматривая необычную маркировку на ампулках – разноцветные точки и штрихи, – несговорчивый парень взирал с почтенным равнодушием стоика или, что хуже, спокойной отрешенностью самурая. Без давней идеологической подготовки – не обошлось. А что я, собственно, комплексую?! Ведь весь этот эскулапский набор, равно как и автомат «узи» с полновесными двумя магазинами, предназначался именно мне, и совсем не в подарок! На войне как на войне. И везет на ней не всем, не всегда и не во всем.


Плохо было только одно: с этим парнем мы были одного поля ягоды, меня так и подмывало сказать ему слова Маугли: «Мы с тобой одной крови». Я постарше лет на пятнадцать, только и всего. Мне еще досталось быть содатом империи, ему – выпало стать лишь легионером царька, господствующего на осколке-астероиде той самой империи.


Пусть кровь на лицах – нам не в тягость.
На раны плюнь – не до того.
Пусть даст приказ Тиберий Август,
Пусть даст приказ Тиберий Август,
Мы твердо выполним его.

Нет ни императора, ни империи, ни приказа. Но есть люди, которых нужно защищать. Когда-то они отстояли нашу страну, вытащили ее на плечах, а теперь тихо уходят, брошенные и беспомощные. Так быть не должно. Теперь наш черед.


Глава 62

Я подождал, пока глаза парня подернутся туманом наркотического кайфа, поколдовал с ампулками и добавил к скополамину кубик препарата, именуемого знающими людьми «акулой». Почему «акулой» – не ведал никто. Может, оттого, что «хватал» он «потрошимого» безжалостно и скоро? Или потому, что ученое его название не всякий и выговорит? Зато результаты – блестящие.


Торопился я медленно, как и надо в таком деликатном деле, как допрос с помощью спецпрепаратов. Незнакомец сопротивлялся, понятное дело, концентрируя волю, но при таком сочетании это ему вряд ли поможет. И все же лучше всего – искать контакт: задеть в чувственном сознании клиента что-то исключительно важное, существенное, такое, рядом с которым все остальное, будь то тайны боссов или номерные счета в инобанках, – просто шелуха.


И тут на запястье у парня увидел наколку: «Толик». И – чаечку, парящую над одинокими волнами. На блатном лексиконе это что-то означает, но у Толика на руке именно наколка, а не татуировка; когда-то такие были модны среди дворовой пацанвы, и кололи они друг другу всякие значки по подвалам… Давно, в пятидесятые, сейчас ни одному шибзику-недолетку и в ум не придет мучить себя портняжьей иглой… А эта наколка была именно такая; в зоне, даже на малолетке, сделали бы профессиональнее. А это значит…


Парень явно поплыл по волнам вынужденного кайфа; его светло-карие глаза стали похожи на закатное небо, время от времени перекрываемое тучами, когда он проваливался почти в полное забытье.


– Толик, ты детдомовский? – быстро спросил я.


Парень не успел сосредоточиться, чтобы хоть как-то проявить волю:


– Да.


– А Ильич – благодетель?


Молчание.


– Ильич вытащил из детдома?


– Да.


– Остальных ребят тоже?


– Нет.


– Ребята дерганые?


– …


Я ругнулся про себя за неконкретно поставленный вопрос. Переспросил:


– Ребята воевали?


– …


– Ты не знаешь?


– Нет.


– Сколько вас?


– …


– Сколько человек прибыло в Покровск?


– Вся группа, – ушел от ответа Толик.


– Задача?


– Не знаю.


– Приказы отдает Ильич?


– Да.


– Вы выполните любой приказ?


– Да.


– Тебе приходилось убивать?


– Да.


– На войне?


– Нет.


– Сколько человек в группе?


– Двадцать… четыре…


Парень явно силился противостоять наркотику, но для этого нужны оч-ч-чень специфические навыки, у него таких не было.


– Есть еще какие-то группы в городе, подчиняющиеся Ильичу?


– Не знаю.


– Ильич самый старший?


– Нет.


– Ты прошел спецподготовку?


– Да.


– В группе есть инструкторы?


– Да.


– Ваша задача – охранять?


– Да.


– Вы взяли под охрану всю территорию завода?


– Нет.


– Вы патрулируете территорию?


– Да.


– Вы патрулируете подходы к заводу?


– Да.


– Вы взяли под плотную опеку спеццех?


– Да.


– Производственные помещения?


– Нет.


– Лабораторию?


– Да.


– Административный корпус?


– Нет.


– Средство внутренней связи рация «Эхо»?


– Да.


– Длина волны?


– М-м-м…


– Длина волны?!


– М-м-м…


– Тебя били в детдоме?


– Да.


– Ильич научил тебя быть сильным?


– Да.


– Ты убивал?


– Да.


– Твои родители погибли?


– Н-н-нет.


– Отец жив?


– Н-не знаю.


– Мать?


– Да.


– Ты нашел своих родителей?


– Нет.


– Это важно. Им нужна твоя помощь. Найди их.


Парень задергался, замотал головой, я крепко сжал его голову между ладонями и уставился в лихорадочно блестевшие зрачки:


– У тебя есть братья или сестры?


– Н-не знаю.


– Это важно. Найди их. Сколько тебе лет?


– Двадцать два.


– Ильич научил тебя убивать?


– Да.


– Он приказывал тебе убивать?


– Да.


– Ты готов убивать?


– Да.


– У тебя есть родители?


– Да.


– Найди их. Все остальное не важно. Длина волны?


– М-м-м…


– Длина волны для переговоров?!


– Восемнадцать и три.


– Твой позывной?


– Голик.


– Позывной номера первого?


– Первый.


– Ключевое слово?


– М-м-м…


– Ключевое слово?!


– «Анри».


Я узнал все, что хотел. Хотя и был жесток. Ну а сейчас… Пацана нужно снимать с «иглы» насилия. На языке профессионалов это называется нейролингвистическое программирование.


– Слушай внимательно, Толя… – Я крепко сжал голову пленника, чтобы он не смог отвести взгляда. – Ильич тебе враг. Твои родители – это важно. Найди их. Защити. Защищать – важнее, чем убивать. Если ты стал сильным – защищай.


Парень, казалось, совсем обмяк… И вдруг неожиданно резким и быстрым движением выбросил руку вперед, целя мне в переносицу… Я ушел в сторону, навалился, сцепил руки замком, и все равно мне было очень непросто удерживать его. Нешуточный стресс сделал его втрое сильнее; он метался, словно душевнобольной в горячечном бреду… Пусть. Пусть лучше в этой жизни его удерживает желание защищать, а не жажда мстить и убивать.


Парень обмяк, дыхание стало едва слышным. Я уколол его в мышцу предплечья, и через минуту он уже спал глубоким, отрешенным сном. А когда проснется…


Создал себе проблему! Ладненько. В бардачке машины нашлась и карта; я изучил ее внимательно. Повернул ключ зажигания, выжал сцепление. Через полчаса я уже был на дорожке, ведущей к летним дачным домикам горожан. Нашел тот, что попроще, взломал хлипкий замочек. Внутри то, что украсть нельзя: старенький топчан, стол, пара табуреток. Дачка времен самого развитого из социализмов для самого скромного из инженеров. Ага, еще и ТЭН, по-пиратски подключенный к линии передач. А это значит, что пленник не замерзнет. По правде, я и сам отсиделся бы здесь недельку-другую, жирок нагулял…


Врубил обогреватель, стянул с парня свитер-гольф и следом – кевларовый броник, усиленный титановыми пластинками. Ему не пригодится, а мне – в самый раз. Уложил парня на топчан, крепенько связав за спиной руки и спеленав ноги. Ибо полного счастья нет нигде, даже в Крыму: ничего, что связанный, зато живой. Часов десять он проспит, а там – будет ему проблема развязаться. Узлы я навертел хитрые, морские, при извест-ной сноровке часов за шестнадцать справится. Главное – не замерзнет. Так что в запасе у него – сутки. У меня вряд ли больше. Ну а за сутки, как гласит народная мудрость, или овес сгорит, или осел сдохнет.


С этой оптимистичной мыслью сел в машину и погнал в сторону города. Вставил в магнитолу кассету, и салон наполнила мелодия незабвенного шлягера: «Вези меня, извозчик, по гулкой мостовой, и если я усну – шмонать меня не надо…» Вот эти бы слова, да возможному патрулю в уши! Ибо доказать, что весь размещенный в машине арсенал я буквально пять минут назад нашел на дороге и на заемном авто везу законопослушно сдавать в руки правоохранителям, будет сложно.


Итак, что имеем? Сумку. В ней – мобильный телефон, рация «Эхо» и малыш «узи» с глушителем и двумя боекомплектами. Кроме того, несколько пистолетов, из них «глок» – тоже с глушителем. Плюс снайперская бесшумка «ВСС» в киллерском чемоданчике. Боезапас – девятнадцать патронов. Ночной и оптический прицелы. Лазерный целеуказатель. Полный джентльменский набор. Остается задать риторический вопрос самому себе: что делать? То, что не успел сделать Дима Круз: помешать сделке. Иначе многомиллиардное изобретение будет украдено, и какими бедами это обернется для моих соотечественников, можно предугадать.


Две дюжины профессионально подготовленных охранников вполне могут при наличии соответствующей аппаратуры перекрыть все возможные лазейки, но не завод: чтобы закрыть плотно такую территорию, нужна дивизия. Но и у меня возможности невелики. Сорвать сделку, перестреляв всю группу, заодно с приехавшими подписантами, – это из кино и ничего с реальной жизнью не имеет. Шансы мои здесь даже не двадцать против одного, а много меньше. Меня застрелят легко и без угрызений совести; а посмертно на человека можно навешать такую свору полудохлых собак, что мало не покажется. Все как обычно: выжившему в схватке предоставлена возможность доказать правомерность совершенных деяний; покойник всегда не прав. Такова жизнь.


Остается одно: привлечь внимание общественности. При наличии мобильного телефона это сделать вроде бы просто, но… Раз уж местные власти, включая УФСБ и другие силовые ведомства, взирают с тупым почтительным равнодушием на прибытие в их город команды бое-виков, значит, последние действительно прикрыты бро-нированной бумагой. Подумаешь… А кто сказал, что власти – это и есть общественность? Общественность – это полушизоидные индивидумы из всяких обществ зеленых, голубых и светло-коричневых, готовые по первому зову выйти и оглашенно орать и митинговать. Нужно только подыскать им повод. Хм… Подыщем.


В город мне удалось въехать неприметно и законопослушно: ни «Невода», ни какого другого жуткого усиления на губцентр не опустили. У первого же газетного киоска тормознул, скупил всю имеющуюся макулатуру, не забыв и толстенный справочник с перечнем всех и всяких здешних организаций и сообществ. Естественно, с номерами телефонов последних. Затем оседлал россинанта, заехал в тишайший проходной дворик и взялся за изучение прессы.


Прав был Нансен: «Кто ищет, тот всегда найдет!» сказал Амундсен? Важно другое: в местной газетке «Знамя труда» вещалось о том, что в славный Покровск прибывает делегация трудящихся из дружественной нам Канады, с целью изучить вопрос о совместном выпуске чего-то там этакого. А взамен наши работяги получат заказы, работу и много-много денег. Ура. Хай. Банзай.


Итак, делегация «трудящихся» прибудет завтра. Чартерным летаком из Торонто. Сбить бы этот самолет-агрессор к едрене фене, и вся недолга! Жаль, сие не в моей компетенции. Нет, раньше такое не представить и в дурном сне! Скажем, приедут шпиёны, и пока чины будут подмахивать бумаги и выжирать шампусик в узком кругу ограниченных лиц, преспокойненько загрузят аэроплан документацией и – отбудут восвояси.


Стоп! Вот тут в моих рассуждениях пробел. Да что пробел – прострел просто, как у ветерана штанги – в поясницу! Если этот сверхсекретный цех является за-водом-лабораторией внутри «Точприбора», то никаким янкесам с насквозь канадскими паспортами и расейскими физиономиями в конопушках не позволят вытащить оттуда и винтик! Даже если и есть папирус или пергамент с завитушкой Самого: система охраны подобных объектов устроена еще Лаврентием так, что слишком много инстанций нужно пройти ходокам, чтобы получить право на вынос: в какой-то из них злоумышленник-супостат и сложит буйну головушку. Тогда к чему весь сыр-бор со строгими мальчиками-боевиками, с тремя рефрижераторами оружия и спецсредств, с трупом Смотрящего по Покровску, который всего-навсего дал шестеркам задание поинтересоваться, а что, собственно, происходит на вверенной ему территории?


Непонятка получается. Уж не собираются же они брать цех-завод штурмом? Вот тогда их жалкий «боинг» точно собьют, даже при успешном завершении здешней авантюры. Хотя… И транспортный «Руслан» с секретным ракетным комплексом благополучно перелетел в Штаты, и немереное количество обогащенного урана, если верить передаче «Человек и закон», упорхнуло за родимые рубежи за восемнадцать миллиардов долларов при стоимости в два триллиона их же, зелененьких! А триллион – это тысяча миллиардов долларов! Что и говорить, странные дела творятся в Отечестве, ходить нам конем!


Начнем сначала. На любой секретный объект проще пройти по совершенно легальным бумагам, и такие бумаги у заинтересованных лиц есть. А это значит, что прибывшая охрана призвана оградить сделку от не-предвиденных, случайных неприятностей. Вроде меня. А охрана внутренняя вынуждена будет ознакомить новых хозяев с купленным добром: нужно же им знать, в какое гэ они зарывают свои денюжки на этом «поле чудес»!


Стоп! Как там у классика? «Там поле чудес в Стране Дураков!» Ну да! А ведь покупатель – из умников будет! Из породы отличников! А потому не нужно ему будет вывозить из цеха-лаборатории ни секретных документов, ни дискет, ни сейфов, ни-че-го! Он привезет сюда мозги! Ученых умников с близорукими взглядами и повадками придурков, ориентирующихся в реальной жизни хуже зачуханных параноиков! Зато всякие научные формулы, постулаты и прочие ноу-хау запоминающих мгновенно, быстрее и надежнее лазерных дисков и навороченных процессоров. Остановить их и заставить забыть все после такого «ознакомления» можно только пулей. Но на то и миллиарды, сотни миллиардов долларов в игре, чтобы головы их поберегли. Особенно на обратном пути, напичканные бесценной информацией. Да, как выражался Сиплый из «Джентльменов удачи», это вам не мелочь по карманам тырить! «Шизофреники вяжут веники, параноики рисуют нолики…»


Вывод: необходимо сделать все, чтобы ознакомление «трудящихся» из дальнего зарубежья с цехом-лабораторией не состоялось. Совсем. А это значит, что пора готовить комитет по торжественной встрече. Ну и парад физкультурников, конечно. Причем командовать парадом буду я.


Глава 63

Как известно, любое торжественное мероприятие начинается с аккредитации. В тишайшем Покровске скандальных газет нетути, все тихо сопят в две дырочки, оживляясь исключительно на местечковых выборах согласно прейскуранту. Но никаких здешних фотокоров и борзописцев я созывать и не собираюсь. Просто нужно сделать так, чтобы столичные – сами наехали. Так сказать, экспромтом. А всякий экспромт хорош тогда, когда хорошо подготовлен. Просматриваю справочник, выискивая телефоны местных партайгеноссе. Потом раздумчиво гляжу сквозь ветровое стекло вдаль, настраивая свой бестолковый менталитет на соответствующую волну. И только потом тискаю кнопочки захваченного с боем мобильника.


– Здравствуйте. Покровское отделение «Демократического альянса», – поприветствовал меня мелодичный голос секретарши. Я сразу представил себе вполне юное создание модельного типа, тихо скучающее за включенным компьютером с надоевшими видеоиграми.


– Здравствуйте, – доверительно-срывающимся на шепот голосом произнес я. – Прошу соединить меня с главным.


– Вы имеете в виду Игнатия Валериановича?


– Можно его, только побыстрее. Дело конфиденциальное и весьма срочное.


– Как о вас доложить?


– Как о защитнике свободной России, – дрожащим от собственной значимости голосом произнес я. Не без пафоса и со вкусом.


– Минуточку, – с плохо скрываемой иронией ответила барышня и оставила меня слушать бессмертный шлягер негритянского фольклора: «Когда святые маршируют».


Полагаю, от чистых шизофреников здесь уже основательно отвыкли; новая волна «демократов» весьма отличается от истеричных хапуг первого поколения предприимчивостью и сообразительностью и мелочь по карманам и сусекам бывших первых секретарей не тырит; но по губернским партячейкам по сию пору зависли не самые удачливые из гайдаровских прорабов; надеюсь, хоть один искренний столпец демократии в организации остался. Ну а, судя по легкой иронии в голосе, барышня-секретарь достаточно умна, чтобы соединить меня именно с таким и не отвлекать босса Игнатия Валериановича от дел значимых и денежных.


– Вас слушают! – услышал я в трубке.


– Игнатий Валерианович?


– Нет. Это – Константин Климов!


Произнесена имя-фамилия была с таким подъемом, словно обладатель его был здешним Доренко, никак не меньше.


– Так вы тот самый Климов? – с не меньшим энтузиазмом переспросил я.


– Да, это я, – со скромной ленинской простотой подтвердил собеседник.


Ну что ж, с честолюбцами всегда приятно иметь дело: «ему немного подпоешь, и делай с ним – что хошь!»


– Я рад, что трубку взяли именно вы… – произнес я на иссякающем подъеме и добавил на полтона ниже: – Себя я по понятным причинам назвать не могу… Но я надеюсь, вы известите общественность…


– О чем именно? – отозвался Климов.


– Оголтелая военщина готовит чудовищную провокацию. Она гонит наших детей на убой, а теперь…


– Не могли бы вы выразиться поконкретнее?


Похоже, я пережал. Собеседник заподозрил во мне чистого шизоида. Этого мне не нужно.


– Я о заводе «Точприбор». Вы же знаете, что это за люди…


– Да-да, я вас внимательно слушаю…


– Так вот: завтра будет реализовано соглашение между Министерством обороны и красными директорами, входящими в известное вам объединение… – Ну должно же быть в славном Покровске хоть какое-то объединение директоров-производственников! – Вы понимае-те, чем это грозит городу? Вы понимаете, чем это грозит демократии?


Ну а дальше я плел вообще не пойми чего, зато – вдохновенно: уж таковы люди, им чаще не важен смысл, им важнее тон, эмоциональный настрой собеседника. Ну а если в речи встречаются знакомые, пусть ничего и не значащие словеса, типа «военщина», «демократия» и «угроза»…


– Да-да-да…


– Пользуясь бомбардировкой Ирака, наши ястребы активизировались. Большего я сказать не могу. Как и назвать своего имени. Но это в наших силах: уберечь город и страну от милитаристской красно-коричневой заразы! – Вот эти слова я произнес почти визгливо, задышал часто, словно переводя дух, закончил: – Вы должны приехать и убедиться сами. Это все весьма серьезно. Весьма.


На этой оптимистической ноте я оборвал разговор. В башке навязчиво крутилась строчка из шлягера шестидесятых: «Парни, парни, это в наших силах – землю от пожара уберечь…» Ну а неведомый мне господин Климов должен сейчас чувствовать обеспокоенность. Чего я и добивался. В городе должно произойти нечто, а он этого не знает! Значит, начнет звонить. Ну что ж, сделаем так, чтобы муть была гуще. Что-что, а слухи живут и достигают чудовищных размеров только потому, что множеству людей хочется показать свою исключительную осведомленность и тем подчеркнуть свою личную значимость.


Следующий звонок был к «зеленым». Этим было сообщено, что завтра на территорию «Точприбора» будет завезен жуткий газ «FQ», который и захоронят на заводской свалке в опасной близости от жилья мирных горожан. Кто говорит? Говорит Москва!


Светло-коричневые узнали от незнакомца – обладателя сдержанного служилого баритона, патриота и офицера, пожелавшего остаться неизвестным, – что клятые сионисты и масоны Лившиц, Дымшиц и примкнувший к ним Кашперович готовятся запродать гордость Отечества – завод «Точприбор» в волосатые руки ожидовленных янкесов. А для этого готовят провокацию. С дымом и копотью. При поддержке местных демократов, особенно этого Климова. Приходите, поглядите, остановите.


Всего я сделал шестнадцать звонков. Подумал-подумал, да и потревожил-таки редакции газет, обе местные телекомпании и радиостанцию, причем звонить старался в непрофильные отделы: спорта, юмора, рекламы и прочие. Кукующие там индивиды не упустят случая поддеть своих более удачливых по журналистским делам коллег: дескать, как, вы разве не слышали?!


Все, что я наплел, мне трудно было бы вспомнить даже стрезву, но во всех небылицах была общая составляющая, ненавязчивая, но неотвязная, как реклама исключающих протекание прокладок: завод «Точприбор». Ну а дальше… «Словно мухи тут и там ходют слухи по домам…» Звонки-звоночки-звоники… Дыма без огня не бывает. Дело за малым: обеспечить этот самый огонь. В самом пожарном варианте.


Не торопясь выкурил сигарету. Вечереет. Ну да ночью – огонь ярче. Вот только россинанта пора менять: машинка уже объявлена в розыск, и не то чтобы она сильно приметная по нынешним временам, а береженого Бог бережет. С сожалением попрощавшись с теплым салоном, засунул «дипломат» с винтовочкой в объемную сумку с амуницией, забросил ее на плечо и пошел. Не то чтобы солнцем палимый… Грусть настигла меня внезапно, разом. Что я делаю, етитский папуас?! Собираюсь сунуть голову в яму с бензином и спичку поднести! А как иначе осветить происходящее для средств массовой информации? Привлечь внимание общественности? То-то, что никак.


Я прошел три двора, пока не увидел подходящие колеса. «Жигуленок» еще не остыл и был что надо: в меру замызган. Без лишних заморочек выкидным трофейным ножиком вскрыл дверцу, плюхнулся на сиденье, поколдовал с зажиганием. Бензина – полный бак; судя по всему, хозяин собрался пограчевать ночку. Пусть отдохнет.


Стемнело быстро и насовсем. Если в центре города еще горели редкие фонари, то ближе к окраине дворы и улицы освещались лишь окнами-сотами домов да фарами редких автомобилей. Мимо прокатила патрулька, но никакого душевного трепета у меня не вызвала: очерствел, что ли? Или предстоящая опасность насквозь заблокировала нервную реакцию на мелкие и пакостные неожиданности? Да нет, я никогда и не забывал, что любой супер чаще всего сыплется на мелочах. И хотя я никакой и не супер, боевая ситуация при поставленной четкой и ясной задаче диктует иной стереотип поведения, и подсознание стало походить на сканер; в таком состоянии мозг способен не просто реагировать на плачевную ситуацию, но улавливать волны опасности и агрессии, исходящие ото всего, что может опасность представлять.


Рассеянным светом мерцали только круглосуточные ларьки. В одном, обаяв продавщицу крупной купюрой и обворожительной улыбкой, я даже посидел за чайком и малость поклевал заморской снеди. Затарился водкой, шоколадом и сигаретами. Вроде все. Пора ехать. Нарываться на неприятности. И по-крупному.



Вернуться назад