File engine/modules/ed-shortbar/bar.php not found.
Библиотека книг онлайн
  Добавить в Избранное   Сделать Стартовой  
книги
 
  Search  
электронная библиотека
онлайн библиотека
Главная     |     Регистрация     |     Мобильная версия сайта     |     Обратная связь     |     Карта сайта    |     RSS 2.0
библиотека
     
» Робин Хобб «Магия отступника»

 

Робин Хобб «Магия отступника»


ГЛАВА 15


ПРИГЛАШЕНИЕ


Он прошел по серому песчаному берегу к более темным камням и безошибочно нашел место, где между гладкими валунами плескались мелкие лужицы, оставшиеся после прилива. Скудное осеннее солнце не слишком-то согрело воду, но я не сомневался, что она все равно намного теплее волн, накатывающих на берег.


Он тяжело опустился на камень и с кряхтением стянул новые сапоги, а следом и шерстяные носки. Мои ступни еще никогда не казались мне настолько далекими от тела, как в тот момент, когда он наклонился над своим огромным животом, чтобы до них дотянуться. Ему даже пришлось задержать дыхание, так сильно он сдавил при этом грудь. Он небрежно швырнул сапоги и носки в сторону и со стоном выпрямился. Затем глубоко вдохнул и медленно опустил ноги в воду.


Ножной ванной ему послужила лужа, оставшаяся после прилива, обрамленная темными водорослями и кишевшая таинственной жизнью. Когда его стопы погрузились в нее, цветы на дне внезапно закрылись и попрятались. Я никогда прежде подобного не видел и был несколько ошеломлен, но мальчик-солдат лишь весело рассмеялся и поглубже опустил ноги в ледяную воду. Задохнулся от холода и поднял их, потом снова погрузил и опять вытащил. И так несколько раз, пока вода уже не казалась ему настолько неприятной и он не поставил в нее ноги, чтобы они отмякли и отдохнули.


— Мы могли бы стать очень могущественными, — заговорил он вслух, вглядываясь в морской прибой.


Я съежился и замер, точно заяц в подлеске, притворяющийся невидимым.


— Если ты добровольно со мной объединишься, не думаю, что нам кто-нибудь сможет противостоять. Пойми: даже если ты не согласишься, рано или поздно ты все равно станешь моей частью. Толика за толикой ты будешь размываться и растворяться в моем сознании. Чем ты окажешься через год или пять, Невар? Досадным воспоминанием на окраине моего разума? Уколом горечи, когда я буду смотреть на своих детей? Приступом одиночества, когда что-то напомнит мне о твоей сестре или друзьях? Что ты выгадаешь? Ничего. Так давай стань частью меня прямо сейчас.


— Нет, — с яростью подумал я.


— Как хочешь, — беззлобно ответил он.


Мальчик-солдат обернулся и посмотрел на рынок. Раздувая ноздри, он с удовольствием вдохнул соленый воздух и ароматы пищи, от которых рот наполнился слюной. Он отдался размышлениям о жареной свинине, такой нежной, что сама падает с вертела, о запеченной до коричневой корочки дичи, приготовленной с морской солью и начиненной маленькими луковичками, о яблочном хлебе с орехами, сочащемся маслом. Он радостно вздохнул, наслаждаясь предвкушением, которое делало голод даже в чем-то приятным. Скоро он поест. Он будет есть с удовольствием, наслаждаясь каждым кусочком, его вкусом и ароматом, зная, что набирает силу и запасы магии. Он ожидал предстоящего ужина с простым и радостным удовлетворением, какого я никогда не испытывал. Я на миг позавидовал ему, но тут же мою зависть смыло волной его удовольствия.


Его ожидание закончилось. К берегу спускался Ликари, забегая вперед и возвращаясь, резвясь, точно собака, радующаяся давно обещанной прогулке. Должно быть, его торговля прошла удачно. На голове у него красовалась странная шапочка в красную и белую полоску, с длинным хвостом. На его конце была укреплена связка звонких колокольчиков. Следом шли двое юношей. Они несли длинную доску, словно носилки с раненым. А на ней стояли чаши, и миски, и накрытые крышками тарелки. При виде их мальчик-солдат сглотнул и не смог сдержать улыбки. За носильщиками с достоинством вышагивала Оликея. Она продала свои гернийские платья и теперь была в длинном свободном одеянии алого цвета с широким ремнем, украшенным серебряной клепкой. С каждым шагом поблескивало и серебряное шитье на ее черных сапогах. За ней следовали три слуги с ее покупками. Мальчик-солдат с удовольствием наблюдал за приближающимся шествием.


Впрочем, он был не одинок в предвкушении пира. Крупные серые чайки, завидев еду, закружились над пляжем, норовя оказаться над носилками. Их хриплые вопли заглушали прибой. Одна, посмелее остальных, нырнула вниз, пытаясь стащить кусок из чаши, но Оликея громко закричала, и чайка взлетела выше.


Ликари углядел мальчика-солдата и, радостно улыбаясь, помчался к нему. Подбежав, он упал на землю рядом с ним.


— Мы приготовили тебе пир, великий! — задыхаясь, выговорил он.


Мальчик не преувеличивал. К тому времени, как носильщики с едой добрались сюда, Ликари расставил камни, чтобы они могли опустить на них доску. Слуги осторожно сгрузили свою ношу и отступили в сторону. Следом подоспела Оликея. Она расплатилась с носильщиками и величественным жестом отпустила их, велев вернуться позже, чтобы забрать хозяйскую посуду. Остальные слуги поставили то, что несли, рядом. Оликея отпустила и их, велев прийти позже, чтобы помочь нам отнести покупки в лагерь, и привести какое-нибудь вьючное животное, которое отвезет бочонки с маслом. Оставила она только одного, приказав ему отгонять чаек. Как только все ушли, Оликея изящно опустилась рядом с импровизированным столом. Мальчик-солдат не сводил глаз с мисок, над которыми поднимался пар, и высокой стеклянной бутыли с темно-красным вином, но мои мысли метались по кругу. Я всегда считал, что за горами наш король сможет торговать лишь с дикими племенами. Но мы сидим здесь, за простым пикником, и пользуемся стеклянной и керамической посудой, доставленной нам слугами некоего владельца палатки с едой. Я злился на себя за то, что так неверно оценивал спеков и тех, кто с ними торгует. Культура и цивилизация по эту сторону гор могли крайне отличаться от гернийских, но я начинал осознавать, что они не менее замысловаты и упорядоченны. Должно бьггь, меня ослепили мои представления о прикладных науках. Эти люди, разгуливавшие нагишом по лесу и жившие столь простой жизнью летом, зимой наслаждались достижениями совершенно иной цивилизации. Очевидно, их народ двигался другим путем, но мои предположения о том, что они менее развиты, примитивны и отчаянно нуждаются в помощи Гернии, отражали лишь мое собственное невежество.


Мои размышления никоим образом не отвлекли мальчика-солдата от еды. Скорее, вышло наоборот. Когда с блюд сняли крышки и воздух наполнился ароматами, предвкушение предстоящей трапезы перешло ко мне и поглотило меня целиком. Мои мысли завертелись в его чувственном удовольствии от еды, и наконец я сдался, позволив себе сосредоточиться на приятных ощущениях.


Прошло так много времени с тех пор, как я ел, не терзаясь виной. До того как магия заразила меня, в Академии, еда была для меня лишь необходимостью. По большей части она оказывалась простой, неплохо приготовленной и по-своему приличной, но, конечно, никто не старался сделать ее доставляющей удовольствие. В худшем случае она оказывалась пресноватой, но вполне съедобной. В лучшем — вкусной. До этого, у себя дома и в гостях у дяди, я пробовал прекрасно приготовленную пищу. Я смутно помнил, что она мне нравилась и иногда я даже с нетерпением предвкушал некоторые любимые блюда.


Но еще никогда мне не доводилось садиться за столь роскошный стол, накрытый специально для меня, и погружаться в пиршество всеми чувствами, как мальчик-солдат. Я не знал названий блюд и не мог определить, из чего они приготовлены. Однако это не имело значения. Для начала — небольшие кусочки мяса в красноватом соусе, выложенные на сваренной на пару черной крупе. Зерна оказались довольно жесткими и придавали еде ореховый вкус. Блюдо подали мальчику-солдату вместе с золотистыми ломтиками какого-то плода, плавающими в собственном соку и щедро посыпанными маленькими розовыми ягодками, которых я не узнал. Фрукт оказался сладким, ягоды — кислыми, а сироп — с легким привкусом мяты. Большой стеклянный кубок того, что он называл лесным вином, сопроводил пищу.


И это было только начало.


Некоторые блюда я знал. Ароматный свежевыпеченный ячменный хлеб, густой гороховый суп, зажаренная целиком дичь, начиненная луком, запах которой он учуял чуть раньше, великолепный, хотя и довольно простой торт из сахара, яиц и золотистой муки, ломтики яблок, запеченные с пряностями и подслащенные диким медом, пестрые перепелиные яйца вкрутую. Ликари очищал их, обмакивал в специи, а потом передавал мне. Они оказались восхитительными, каждое — маленький взрыв яркого пряного вкуса.


Мальчик-солдат застонал от удовольствия, ослабил белый ремень и стал ждать, когда ему подадут последнее блюдо. Он ел, ни о чем не думая, не тревожась о том, что с ним сотворит такое количество еды и что другие подумают о его аппетите или жадности. Однако мне это обжорством не казалось. Он ел, как ребенок, наслаждаясь вкусом и ощущением еды.


Я завидовал ему так, что даже ненавидел его.


К тому времени, как они закончили трапезу, солнце уже опускалось за горы. Вода подобралась к берегу и облизывала камни. Ниже она уже накрыла лужи от прибоя, и казалось, будто с каждой новой волной океан подкрадывается к нам все ближе. Я читал о приливах, но ни разу такого не видел. Неспешно и неуклонно подступающая вода порождала в моей душе странное беспокойство. Как далеко она зайдет? Мальчик-солдат не разделял моей тревоги. Оликея не обращала на прибывающую воду внимания, разглядывая берег у нас за спиной. Ликари, давно насытившийся, резвился у кромки прибоя. Стоило набежать волне, и он несся вдоль белого пенного барашка, расплескивая брызги.


Мальчик-солдат удовлетворенно оглядел опустевшие тарелки и бутыли и широко зевнул.


— Думаю, нам почти пора, — сказал он. — Начинается прилив.


— Давай задержимся еще чуть-чуть… о, вот и они!


Неожиданная улыбка предвкушения, вспыхнувшая на ее лице, удивила меня. Мальчик-солдат проследил за ее взглядом. К нам приближались несколько человек с фонарями. Свет метался и подпрыгивал на ходу. Я подумал, что слуги пришли за хозяйской посудой. Оликея пригладила волосы и села немного прямее. Я узнал приготовления женщины, ожидающей важных гостей. Не знаю, понял ли это мальчик-солдат.


Когда фонари приблизились, я увидел, что они укреплены на шестах. Их держали два мальчика, шагающие по бокам от пухленькой молодой женщины. За ней следовал подросток с деревянным сундучком в руках. Мы наблюдали за ними, и, когда они совсем приблизились, Оликея нахмурилась.


— Она же еще совсем дитя, — с неудовольствием пробормотала она вполголоса. — Я вовсе не этого ожидала. Позволь мне с ней поговорить.


Мальчик-солдат ничего на это не ответил. Ни один из них не встал, но Ликари торопливо подбежал к нам, чтобы с любопытством разглядеть приближающуюся процессию. Мальчик-солдат, похоже, разделял со мной глубокое удовлетворение от сытости и думал в основном о том, чтобы хорошенько выспаться. Он продолжал наблюдать за чужаками, но не поднялся на ноги и не приветствовал их. Оликея тоже ждала в молчании.


— Кто это? — спросил Ликари.


— Тише. Если не ошибаюсь, они от Кинроува. Ликари, молчи. Говорить буду я.


В ее чаше еще оставалось несколько глотков вина, она подняла ее одной рукой и наклонилась через стол.


— Ты сыт, великий? — спросила она. — Тебя хорошо накормили?


— Вполне.


— В таком случае, думаю, мы закончили здесь с торговлей и завтра отправимся ко мне домой. Там тебя ожидает все, что нужно для твоего удобства.


Она произнесла это громко, так, чтобы ее услышали приближающиеся люди. Она глянула на них, а затем повернулась ко мне, словно они ее нисколько не занимали.


Они остановились невдалеке от нас.


— Оликея, кормилица гернийского великого! — прочистив горло, крикнула девушка. — Мы пришли с посланием и дарами, но не хотим прерывать трапезу. Мы можем приблизиться?


Оликея отпила из своей чаши и словно бы всерьез задумалась над их вопросом.


— Мой великий говорит, что он насытился, — ответила она наконец, — думаю, вы можете подойти.


Мальчики приблизились к нашему импровизированному столу и укрепили шесты в щелях между камнями. Нас залил колеблющийся свет — оплетка фонарей отбрасывала странные тени. Следом подошла девушка. Она была одета во все белое, причем и платье, и туфли оставались безукоризненно чистыми. Гладкие черные волосы, зачесанные назад, удерживало несколько дюжин костяных заколок. Она была спеком, но в неверном свете качающихся фонарей было трудно разглядеть ее отметины. Она прижала к груди ладони, продемонстрировав больше дюжины колец с яркими камнями, приветственно склонила голову, всплеснула руками в обычном для спеков жесте покорности и наконец заговорила.


— До Кинроува дошли вести, что на ярмарке объявился новый великий, никем прежде не виданный, из народа, который мы издавна почитаем за врага. Это стало неожиданностью для всех нас. И величайший из великих воспылал желанием встретиться с ним. Меня послали передать новому великому приглашение навестить нынче ночью лагерь Кинроува и его кормильцев, где ему окажут гостеприимство, а также обменяются с ним новостями. Его кормилица, конечно же, тоже приглашена. Кормильцы Кинроува прислали дары в надежде, что они доставят ей удовольствие и она убедит своего великого пойти с нами.


Девушка подала знак, и подросток выступил вперед. Когда он вышел на свет, стало заметно, что лицо у него широкое, а живот пухлый. Его руки и ноги показались мне скорее мягкими и округлыми, чем по-мужски мускулистыми. Он приблизился к Оликее и медленно опустился перед ней на колени. Та промолчала. Подросток устроил целое искусное представление, открывая сундучок. Когда он закончил, к ним подошла девушка. Она вынула из сундучка кружевную шаль, увешанную по краю крошечными колокольчиками, расправила, встряхнула так, чтобы колокольчики зазвенели, снова сложила и протянула Оликее. Та степенно приняла подарок, но по-прежнему не произнесла ни слова.


Девушка снова потянулась к сундучку и достала оттуда простые браслеты. Сперва они показались мне металлическими, но лишь глухо стукнули, когда девушка их показывала. Они оказались деревянными, но из дерева столь черного, что оно походило на камень. Всего их было шесть. Их она тоже предложила Оликее. Та протянула руки и молча позволила девушке надеть три браслета на одно запястье и три — на другое.


Последний дар был завернут в тонкую тростниковую сетку. Девушка вынула его из сундучка, достала маленький бронзовый ножичек из ножен на бедре и разрезала травяную обертку. Воздух наполнился заманчивым ароматом. Мальчик-солдат различил запах миндаля, имбиря, меда и рома. Или чего-то очень похожего на ром. Девушка протянула пирог Оликее.


— Их пекут раз в год и на год пропитывают вином. Готовят их исключительно для удовольствия Кинроува. Он посылает пирог новому великому и его кормилице как приветственный дар.


Пирог оказался размером с обеденную тарелку и плоским, как блин. Не сводя глаз с девушки, Оликея разделила темно-коричневый корж надвое. Одну половинку она преподнесла мне, а затем опустилась на прежнее место. Откусив кусочек пирога, она медленно прожевала его и проглотила, съела еще кусочек и еще.


— Полагаю, его безопасно есть — проглотив третий кусок, наконец произнесла она, — и он ароматный, великий. Возможно, он доставит тебе некоторое удовольствие.


На его лице ничего не отразилось. Он поднял пирог и надкусил. Когда он начал жевать, целая палитра вкусов расцвела на его языке и наполнила ноздри. За всю свою жизнь я не ел ничего сравнимого с этим пирогом. Сладость мешалась с пряностью и смягчала крепость пропитывающего его вина. Миндаль был смолот в муку, благодаря чему пирог получился таким нежным, что прямо-таки таял у меня на языке. После того как я проглотил кусок, вкус еще задержался не только во рту, но и ароматом в ноздрях. Это было восхитительно.


Оликея ждала. Увидев, что мальчик-солдат сглотнул, она с притворным беспокойством спросила:


— Это приемлемо, великий? Надеюсь, этот дар не оскорбил тебя.


Он ответил не сразу, а когда заговорил, казалось, очень тщательно выбирал слова.


— Я уверен, Кинроув получает удовольствие от подобных вещей и рассчитывал, что мне они тоже придутся по нраву. Это любезно с его стороны.


Столь скудная похвала, похоже, ошеломила девушку, пристально вглядывавшуюся в выражение их лиц. Думаю, она ожидала, что они примутся восторженно нахваливать подарок, и удивилась, когда этого не произошло. Как и я. Его замечание показалось мне довольно-таки неучтивым, и меня даже несколько смутила его грубость, однако, судя по всему, Оликея ожидала именно такого ответа.


— Мой великий не оскорблен этим подарком, — заключила она, обернувшись к девушке. — Он понимает, что он послан в знак дружбы.


Девушка и подросток переглянулись, мальчики переступили с ноги на ногу и снова замерли. Я вслушивался в набирающий силу вечерний ветер, ворошивший песок на берегу. Сзади все ближе подбирался прилив. Со стороны ярмарки приближались новые фонари — наверное, слуги, собирающиеся забрать посуду, а также носильщики, нанятые доставить наши покупки в лагерь. Казалось, молчание слишком затянулось.


— Ты желаешь вместе с нами отправиться на стоянку Кинроува? — наконец заговорила девушка. — Он готов разделить с вами великолепную пищу и предложить вам теплую воду, в которой можно расслабиться, ароматные масла и людей, умело их наносящих, а также мягкие кровати с теплыми одеялами на ночь.


Оликея невозмутимо повернулась ко мне и наклонилась поближе.


— Великому доставит удовольствие что-либо из перечисленного? — тихо спросила она.


Мальчик-солдат задумался. Внешне он сохранял спокойствие, но я ощущал его возбуждение.


— Я готов пойти навстречу Кинроуву, — проронил он наконец, словно оказывал честь, а не принимал любезное приглашение.


И снова юные посланники переглянулись, а затем девушка вновь повернулась к нам.


— Тогда мы вернемся к нему, чтобы известить его, что ты придешь. Мы оставим вам фонарщика, чтобы он проводил вас к нам, когда вам будет удобно.


— Как пожелаешь, — ответила Оликея.


И, словно они уже ушли, она отвернулась от них и стала смотреть только на меня. Затем подняла свою чашу и допила остатки вина. Было похоже, что она собирается с духом.


Послы Кинроува отступили в сторонку, немного пошептались, а затем ушли. Остался один фонарщик, почтительно замерший поодаль, чтобы не слышать, о чем мы разговариваем.


— Мы пойдем в лагерь великого? — спросил Ликари, не выдержав длящегося молчания.


— Тише, глупыш! — понизив голос, ответила Оликея. — Разумеется, пойдем! Это прекрасная возможность. Знаешь, как долго Джодоли ждал, пока Кинроув за ним не послал? Больше трех лет! А Невара он пригласил в первый же его день на ярмарке. Неслыханно.


Мальчик подскочил, дрыгнув ногами в воздухе.


— Так идемте же!


От сердитого взгляда, которым наградила его Оликея, могло бы скиснуть молоко.


— Сядь! — прошипела она. — И не смей больше открывать рот или двигаться без моего разрешения, иначе останешься здесь на всю ночь дожидаться нашего возвращения. Сейчас не время выказывать глупость или нетерпение. Нам нельзя быть опрометчивыми. Кинроува следует бояться. Не забывай: он берет все, что желает. У нас нет оснований любить его или доверять ему. И он начал завоевывать дружбу Невара с завуалированного оскорбления. Невар — великий. Ликари. Но Кинроув посылает к нему почти детей, даже не последних из своих кормильцев, чтобы передать нам свое приглашение. И они говорят о Кинроуве как о величайшем из великих, словно все обязаны это признавать. Таким образом он провозглашает, что превосходит Невара.


Ликари уселся на пятки, хмуро переводя взгляд с меня на мать.


— Но все говорят, что Кинроув — самый большой из ныне живущих великих, может, даже самый большой из когда-либо живших. Все его уважают и признают его могущество.


— Но это может вскоре измениться! — улыбаясь, возразила Оликея — в этот миг она выглядела так, словно задумала месть. — Посмотри на Невара. Он ест без усилий и с удовольствием, ему не приходится себя заставлять. И он быстро растет. Подумай, сколь недавно его кожа висела складками и он едва мог шевелиться. Смотри, какую часть своего веса он уже восстановил. Магия благословила его. Он уже и сейчас больше многих великих из других кланов. Ты же видел, как на него посматривает Джодоли — он прекрасно понимает, что через год Невар его вытеснит. Если наш клан примет его, если его будут кормить лучшей едой, питающей магию, думаю, меньше чем через два года он сравняется с Кинроувом или даже превзойдет его. Поэтому сейчас мы не пойдем к Кинроуву, униженно дрожа и пресмыкаясь перед ним. Мы пойдем показать ему, что у него появился соперник, и потребовать уважения с самого начала. Невар должен держаться как достойный противник, если хочет, чтобы его так воспринимали. Его не должны увидеть жаждущим того, что ему предлагает Кинроув. Он будет держаться так, будто это только естественно и, возможно, меньше, чем он ожидал.


— Но… но еда, и теплая вода, и масла, и мягкие кровати! — тоскливо прошептал малыш.


— Мы пойдем туда и насладимся всем этим, но не покажем виду, что удивлены или слишком сильно обрадованы, — пояснил мальчик-солдат.


Неожиданно довольство Оликеи несколько спало.


— Я не уверена, что нам стоит брать его с собой. Он еще слишком юн. Кроме того, в лагере Кинроува могут быть опасности или то, чего ему не стоит видеть. Возможно, будет лучше, если он останется здесь. Когда слуги придут за посудой…


— Ликари пойдет с нами. И ему окажут всяческое уважение как одному из моих кормильцев.


— Что они подумают о тебе, держащем ребенка на столь важной должности? — возразила Оликея.


— Они подумают, — веско ответил он, — что я великий, который поступает по-новому и видит по-новому и направит народ на новый путь. Сейчас самое время для них начать привыкать к этой мысли.


Его суровый тон разом положил конец обсуждению. Оликея чуть-чуть откинулась назад и принялась рассматривать меня так, словно никогда прежде не видела. Возможно, она наконец поняла, что разговаривает не с Неваром, как бы сама его ни называла.


Слуги подошли к нам. Мы поднялись, но неторопливо, потягиваясь и обсуждая чудесный ужин. Оликея обстоятельно побеседовала с носильщиками. Они привели с собой вьючное животное, как она им и велела. Это был странный зверь: мышастой масти, скорее с пальцами, чем с копытами, тощий в сравнении с лошадью, с поникшей грустной мордой и длинными вислыми ушами. Она называла его «квайя». Наконец удовлетворившись тем, как они сложили наши вещи, Оликея оставила их и подошла к фонарщику.


— Теперь можешь проводить нас, — сообщила она ему.


Он неуверенно на нас посмотрел, словно не мог решить, как ему держаться: надменно или скромно. Подойдя к нему, я увидел, что он еще оставался юнцом, хотя ростом и вымахал уже со взрослого. Мальчик-солдат нахмурился. Оликея оказалась права. В том, что они не прислали с приглашением ни одного взрослого, был намек на оскорбление.


Наши носильщики принесли собственные фонари, так что Оликея велела посыльному Кинроува идти вперед. Думаю, она хотела поговорить спокойно, не опасаясь, что он нас подслушает.


Он двинулся медленным шагом, вероятно, потому что привык к неторопливой походке великого. Мы последовали за ним и, оставив позади песчаный берег, вышли на удивительно хорошую дорогу. Она была ровной и достаточно широкой для повозки, не говоря уже о пешеходах.


— Ты не собираешься меня поблагодарить? — спросила Оликея через некоторое время.


Ликари приотстал, зачарованный квайей и погонщиком, так что они ненадолго остались наедине.


Ее тон явственно намекал, что он должен быть ей благодарен за некое особое достижение.


— И за что бы я стал тебя благодарить? — уточнил мальчик-солдат.


— За то, что Кинроув так быстро тебя приметил.


Мальчик-солдат был несколько удивлен.


— Я и хотел, чтобы он меня приметил. Только по этой причине я и пришел сюда.


— И разумеется, вовсе не потому, что ты мог остаться без одежды, когда начнутся зимние дожди и наступят холода? — язвительно поинтересовалась она, а затем уже спокойнее добавила: — Что бы ты ни принес на обмен, Кинроув остался бы к тебе равнодушен. Нет. Вовсе не то, что мы отдали или приобрели, а то, что мы отказались продавать, принесло нам так быстро это приглашение.


Ему не пришлось долго размышлять над ее словами.


— Костяной младенец. Амулет плодородия.


Оликея самодовольно улыбнулась в темноте.


— У Кинроува шесть кормильцев. Шесть. Но только одна из них остается с ним с тех самых пор, когда он только стал великим. Ей стоило немалого труда остаться его любимицей. Но Галея стареет, и она так и не сумела родить ему ребенка. Она знает, что, если в ближайшем времени не подарит ему столь желанного ребенка, он обратится к другой кормилице, чтобы проверить, не послужит ли та ему лучше. Она отчаянно мечтает понести, чтобы не утратить его расположения.


— Значит, нас сегодня пригласили вовсе не потому, что Кинроув хочет со мной встретиться, а затем, чтобы его кормилица сумела убедить тебя одолжить ей Костяного младенца.


— Так она и считает! — радостно подтвердила Оликея.


— Я не хочу расставаться с этой вещью, — твердо сообщил он ей. — Она много для меня значит.


Оликея повернулась, чтобы посмотреть на него в тусклом, мечущемся свете фонарей. Мальчик-солдат глянул на нее и отвернулся.


— Тебя обрадует, если я выношу твоего ребенка? — спросила она с нескрываемым удовольствием.


Несколько ошеломленный, мальчик-солдат ответил, пожалуй, резче, чем намеревался:


— Меня не обрадует, если ты отдашь то, что Лисана настолько высоко ценила. Костяной младенец был для нее важен. И я сохраню его, чтобы почтить ее память.


Оликея прошла еще с полдюжины шагов в молчании.


— Тебе бы стоило ценить усилия женщины, остающейся рядом с тобой, а не предаваться воспоминаниям о той, что уже стала деревом, — с горечью заметила она.


Я в ее резких словах услышал обиду, но мальчик-солдат — лишь неуважение к Лисане и другим деревьям-старейшинам.


— Полагаю, тебе приходится из кожи вон лезть, чтобы стать влиятельной, — сурово заметил он, — поскольку тебе известно, что сама ты никогда не заслужишь собственного дерева.


— А ты уверен, что заслужишь? — сердито парировала она. — Не забывай, наступает день, когда великий остается во власти своих кормильцев. Так, может, попробуешь заслужить верность и доброе отношение, чтобы, когда придет твое время, нашелся человек, готовый отнести твое тело к молодому побегу и правильно его привязать, а потом проследить за ним, пока дерево тебя не примет.


Это была самая страшная угроза, какую только мог обратить спек в адрес великого. Он был потрясен тем, что она посмела такое сказать, до глубины нашей общей души. Думаю, я бы на его месте попытался успокоить женщину не только из-за причиненной ей боли, но и ради собственного дальнейшего благополучия.


— Ты не единственная моя кормилица, Оликея, — только и сказал мальчик-солдат.


Оба умолкли. Вокруг нас сгущалась ночь, не позволяя толком разглядеть окружающую местность. Мы шли вдоль берега, но дорога постепенно уводила нас все дальше и дальше от океана, пока рокот прибоя не превратился в приглушенный шепот. Наша тропа взобралась по пологому склону, выйдя на широкое поле, а они так и не обменялись хотя бы парой слов.


Когда мы дошли до цели, они все еще оставались в ссоре. Я ожидал увидеть стоянку с палатками и кострами, но, когда мы взобрались на невысокий холм, моим глазам предстал скорее временный лагерь, какой могли бы разбить военные на марше. Он казался маленьким городком, огороженным кольцом факелов, с прямыми улицами между прочными строениями. Кроме того, сообразил я, до лагеря оставалось еще далеко, и, хотя нам предстоял не подъем, а спуск, было уже довольно темно, и к тому же у меня после целого дня ходьбы отчаянно устали и ныли ноги. Я чувствовал недовольство мальчика-солдата. И тут мы услышали странно приглушенный звук, похожий на доносящуюся издалека музыку.


Еще через несколько шагов недовольство переросло в нечто большее. Неожиданно у него закружилась голова, а следом его нутро скрутила тошнота. Он застонал и, пошатнувшись, замер. Странно сказать, но наш провожатый остановился чуть раньше. Пока мальчик-солдат глубоко дышал, унимая тошноту, тот поднял фонарь и трижды неторопливо качнул им у себя над головой. Затем поставил светильник на землю и стал ждать. Мальчика-солдата снова захлестнуло головокружение, но тут же прошло, так же неожиданно, как и началось. Он с облегчением вздохнул — и Оликея тоже. Когда он пришел в себя, я задумался над вопросом, который счел крайне важным, и настойчиво обратился с ним к мальчику-солдату:


— Он охраняет свои границы. Почему? Чего он боится?


Не могу сказать, удалось ли мне до него докричаться. Он мне не ответил.


Впервые наш провожатый обратился прямо к нам.


— Теперь стражи Кинроува нас впустят. Кинроув, величайший из великих, перенесет всех нас в свой шатер быстроходом.






Опубликовано: 08 июля 2010, 11:50     Распечатать
Страница 1 из 9 | Следующая страница
 

 
электронные книги
РЕКЛАМА
онлайн книги
электронные учебники мобильные книги
электронные книги
Полезное
новинки книг
онлайн книги { электронные учебники
мобильные книги
Посетители
электронные книги
интернет библиотека

литература
читать онлайн
 

Главная   |   Регистрация   |   Мобильная версия сайта   |   Боевик   |   Детектив   |   Драма   |   Любовный роман   |   Интернет   |   История   |   Классика   |   Компьютер   |   Лирика   |   Медицина   |   Фантастика   |   Приключения   |   Проза  |   Сказка/Детское   |   Триллер   |   Наука и Образование   |   Экономика   |   Эротика   |   Юмор