File engine/modules/ed-shortbar/bar.php not found.
Библиотека книг онлайн
  Добавить в Избранное   Сделать Стартовой  
книги
 
  Search  
электронная библиотека
онлайн библиотека
Главная     |     Регистрация     |     Мобильная версия сайта     |     Обратная связь     |     Карта сайта    |     RSS 2.0
библиотека
     
» Сергей Довлатов. Заповедник

 

Сергей Довлатов. Заповедник

МОЕЙ ЖЕНЕ. КОТОРАЯ БЫЛА ПРАВА

В двенадцать подъехали к Луге. Остановились на вокзальной площади. Девушка-экскурсовод сменила возвышенный тон на более земной:

- Там налево есть одно местечко...

Мой сосед заинтересованно приподнялся:

- В смысле - уборная?

Всю дорогу он изводил меня: "Отбеливающее средство из шести букв?.. Вымирающее парнокопытное?.. Австрийский горнолыжник?.."

Туристы вышли на залитую светом площадь. Водитель захлопнул дверцу и присел на корточки у радиатора.

Вокзал... Грязноватое желтое здание с колоннами, часы, обесцвеченные солнцем дрожащие неоновые буквы...

Я пересек вестибюль с газетным киоском и массивными цементными урнами. Интуитивно выявил буфет.

- Через официанта, - вяло произнесла буфетчица.

На пологой груди ее болтался штопор.

Я сел у двери. Через минуту появился официант с громадными войлочными бакенбардами.

- Что вам угодно?

- Мне угодно, - говорю, - чтобы все были доброжелательны, скромны и любезны.

Официант, пресыщенный разнообразием жизни, молчал.

- Мне угодно сто граммов водки, пиво и два бутерброда.

- С чем?

- С колбасой, наверное...

Я достал папиросы, закурил. Безобразно дрожали руки. "Стакан бы не выронить..." А тут еще рядом уселись две интеллигентные старухи. Вроде бы из нашего автобуса.

Официант принес графинчик, бутылку и две конфеты.

- Бутерброды кончились, - проговорил он с фальшивым трагизмом.

Я расплатился. Поднял и тут же опустил стакан. Руки тряслись, как у эпилептика. Старухи брезгливо меня рассматривали. Я попытался улыбнуться:

- Взгляните на меня с любовью!

Старухи вздрогнули и пересели. Я услышал невнятные критические междометия.

Черт с ними, думаю. Обхватил стакан двумя руками, выпил. Потом с шуршанием развернул конфету.

Стало немного легче. Зарождался обманчивый душевный подъем. Я сунул бутылку пива в карман. Затем поднялся, чуть не опрокинув стул. Вернее, дюралевое кресло. Старухи продолжали испуганно меня разглядывать.

Я вышел на площадь. Ограда сквера была завешена покоробившимися фанерными щитами. Диаграммы сулили в недалеком будущем горы мяса, шерсти, яиц и прочих интимностей.

Мужчины курили возле автобуса. Женщины шумно рассаживались. Девушка-экскурсовод ела мороженое в тени. Я шагнул к ней:

- Давайте познакомимся.

- Аврора, - сказала она, протягивая липкую руку.

- А я, - говорю, - танкер Дербент. Девушка не обиделась.

- Над моим именем все смеются. Я привыкла... Что с вами? Вы красный!

- Уверяю вас, это только снаружи. Внутри я - конституционный демократ.

- Нет, правда, вам худо?

- Пью много... Хотите пива?

- Зачем вы пьете? - спросила она. Что я мог ответить?

- Это секрет, - говорю, - маленькая тайна...

- Решили поработать в заповеднике?

- Вот именно.

- Я сразу поняла.

- Разве я похож на филолога?

- Вас провожал Митрофанов. Чрезвычайно эрудированный пушкинист. Вы хорошо его знаете?

- Хорошо, - говорю, - с плохой стороны...

- Как это?

- Не придавайте значения.

- Прочтите Гордина, Щеголева, Цявловскую... Воспоминания Керн... И какую-нибудь популярную брошюру о вреде алкоголя.

- Знаете, я столько читал о вреде алкоголя! Решил навсегда бросить... читать.

- С вами невозможно разговаривать...

Шофер поглядел в нашу сторону. Экскурсанты расселись.

Аврора доела мороженое, вытерла пальцы.

- Летом, - сказала она, - в заповеднике довольно хорошо платят. Митрофанов зарабатывает около двухсот рублей.

- И это на двести рублей больше, чем он стоит.

- А вы еще и злой!

- Будешь злым, - говорю. Шофер просигналил дважды.

- Едем, - сказала Аврора.

В львовском автобусе было тесно. Коленкоровые сиденья накалились. Желтью занавески усиливали ощущение духоты.

Я перелистывал "Дневники" Алексея Вульфа. О Пушкине говорилось дружелюбно, иногда снисходительно. Вот она, пагубная для зрения близость. Всем ясно, что у гениев должны быть знакомые. Но кто поверит, что его знакомый - гений?!

Я задремал. Невнятно доносились какие-то лишние сведения о матери Рылеева...

Разбудили меня уже во Пскове. Вновь оштукатуренные стены кремля наводили тоску. Над центральной аркой дизайнеры укрепили безобразную, прибалтийского вида, кованую эмблему. Кремль напоминал громадных размеров макет.

В одном из флигелей находилось местное бюро путешествий. Аврора заверила какие-то бумаги и нас повезли в "Геру" - самый фешенебельныйместный ресторан.

Я колебался - добавлять или не добавлять? Добавишь - завтра будет совсем плохо. Есть не хотелось... Я вышел на бульвар. Тяжело и низко шумели липы. Я давно убедился: стоит задуматься, и тотчас вспоминаешь что-нибудь грустное. Например, последний разговор с женой...

- Даже твоя любовь к словам, безумная, нездоровая, патологическая любовь, - фальшива. Это - лишь попытка оправдания жизни, которую ты ведешь. А ведешь ты образ жизни знаменитого литератора, не имея для этого самых минимальных предпосылок... С твоими пороками нужно быть как минимум Хемингуэем...

- Ты действительно считаешь его хорошим писателем? Может быть, и Джек Лондон хороший писатель?

- Боже мой! При чем тут Джек Лондон?! У меня единственные сапоги в ломбарде... Я все могу простить. И бедность меня не пугает... Все, кроме предательства!

- Что ты имеешь в виду?

- Твое вечное пьянство. Твое... даже не хочу говорить... Нельзя быть художником за счет другого человека... Это подло! Ты столько говоришь о благородстве! А сам - холодный, жестокий, изворотливый человек...

- Не забывай, что я двадцать лет пишу рассказы.

- Ты хочешь написать великую книгу? Это удается одному из сотни миллионов!

- Ну и что? В духовном отношении такая неудавшаяся попытка равна самой великой книге. Если хочешь, нравственно она даже выше. Поскольку исключает вознаграждение...

- Это слова. Бесконечные красивые слова... Надоело... У меня есть ребенок, за которого я отвечаю...

- У меня тоже есть ребенок.

- Которого ты месяцами игнорируешь. Мы для тебя - чужие...

(В разговоре с женщиной есть один болезненный момент. Ты приводишь факты, доводы, аргументы. Ты взываешь к логике и здравому смыслу. И неожиданно обнаруживаешь, что ей противен сам звук твоего голоса...)

- Умышленно, - говорю, - я зла не делал...

Я опустился на пологую скамейку. Вынул ручку и блокнот. Через минуту записал:

Любимая, я в Пушкинских Горах,

Здесь без тебя - уныние и скука,

Брожу по заповеднику, как сука.

И душу мне терзает жуткий страх...

И так далее.

Мои стихи несколько опережали действительность. До Пушкинских Гор оставалось километров сто.

Я зашел в хозяйственную лавку. Приобрел конверт с изображением Магеллана. Спросил зачем-то:

- Вы не знаете, при чем тут Магеллан?

Продавец задумчиво ответил:

- Может, умер... Или героя дали...

Наклеил марку, запечатал, опустил... В шесть мы подъехали к зданию туристской базы. До этого были холмы, река, просторный горизонт с неровной кромкой леса. В общем, русский пейзаж без излишеств. Те обыденные его приметы, которые вызывают необъяснимо горькое чувство.

Это чувство всегда казалось мне подозрительным. Вообще страсть к неодушевленным предметам раздражает меня... (Я мысленно раскрыл записную книжку.) Есть что-то ущербное в нумизматах, филателистах, заядлых путешественниках, любителях кактусов и аквариумных рыб. Мне чуждо сонное долготерпение рыбака, безрезультатная немотивированная храбрость альпиниста, горделивая уверенность владельца королевского пуделя...

Говорят, евреи равнодушны к природе. Так звучит один из упреков в адрес еврейской нации. Своей, мол, природы у евреев нет, а к чужой они равнодушны. Что ж, может быть, и так. Очевидно, во мне сказывается примесь еврейской крови...

Короче, не люблю я восторженных созерцателей. И не очень доверяю их восторгам. Я думаю, любовь к березам торжествует за счет любви к человеку. И развивается как суррогат патриотизма...

Я согласен, больную, парализованную мать острее жалеешь и любишь. Однако любоваться ее страданиями, выражать их эстетически - низость... Ладно...

Подъехали к туристской базе. Какой-то идиот построил ее на расстоянии четырех километров от ближайшего водоема. Пруды, озера, речка знаменитая, а база - на солнцепеке. Правда, есть номера с душевыми кабинами... Изредка - горячая вода...

Заходим в экскурсионное бюро. Сидит такая дама, мечта отставника. Аврора сунула ей путевой лист. Расписалась, получила обеденные талоны для группы. Что-то шепнула этой пышной блондинке, которая сразу же взглянула на меня. Взгляд содержал неуступчивый беглый интерес, деловую озабоченность и легкую тревогу. Она даже как-то выпрямилась. Резче зашуршали бумаги.

- Вы не знакомы? - спросила Аврора. Я подошел ближе.

- Хочу поработать в заповеднике.

- Люди нужны, - сказала блондинка.

В конце этой реплики заметно ощущалось многоточие. То есть нужны именно хорошие, квалифицированные специалисты. А случайные, мол, люди - не требуются...

- Экспозицию знаете? - спросила блондинка и неожиданно представилась: - Галина Александровна.

- Я был здесь раза три.

- Этого мало.

- Согласен. Вот и приехал снова...

- Нужно как следует подготовиться. Проштудировать, методичку. В жизни Пушкина еще так много неисследованного... Кое-что изменилось с прошлого года...

- В жизни Пушкина? - удивился я.

- Извините, - перебила Аврора, - меня туристы ждут. Желаю удачи...

Она исчезла - юная, живая, полноценная. Завтра я услышу в одной из комнат музея ее чистый девичий голос:

"...Вдумайтесь, товарищи!.. "Я вас любил так искренне, так нежно..." Миру крепостнических отношений противопоставил Александр Сергеевич этот вдохновенный гимн бескорыстия..."

- Не в жизни Пушкина, - раздраженно сказала блондинка, - а в экспозиции музея. Например, сняли портрет Ганнибала.

- Почему?

- Какой-то деятель утверждает, что это не Ганнибал. Ордена, видите ли, не соответствуют. Якобы это генерал Захомельский.

- Кто же это на самом деле?

- И на самом деле - Закомельский.

- Почему же он такой черный?

- С азиатами воевал, на юге. Там жара. Вот он и загорел. Да и краски темнеют от времени.

- Значит, правильно, что сняли?

- Да какая разница - Ганнибал, Закомельский... Туристы желают видеть Ганнибала. Они за это деньги платят. На фига им Закомельский?! Вот наш директор и повесил Ганнибала... Точнее, Закомельского под видом Ганнибала. А какому-то деятелю не понравилось... Простите, вы женаты?

Галина Александровна произнесла эту фразу внезапно и, я бы сказал - застенчиво.

- Разведен, - говорю, - а что?

- Наши девушки интересуются.

- Какие девушки?

- Их сейчас нет. Бухгалтер, методист, экскурсоводы...

- Почему же они мной интересуются?

- Они не вами. Они всеми интересуются. У нас тут много одиноких. Парни разъехались... Кого наши девушки видят? Туристов? А что туристы? Хорошо, если у них восьмидневка. Из Ленинграда так на сутки приезжают. Или на трое... А вы надолго?

- До осени. Если все будет хорошо.

- Где вы остановились? Хотите, я позвоню в гостиницу? У нас их две, хорошая и плохая. Вы какую предпочитаете?

- Тут, - говорю, - надо подумать.

- Хорошая - дороже, - объяснила Галя.

- Ладно, - сказал я, - денег все равно нет...

Она сразу же куда-то позвонила. Долго кого-то уговаривала. Наконец вопрос был решен. Где-то записали мою фамилию.

- Я вас провожу.

Давно я не был объектом такой интенсивной женской заботы. В дальнейшем она будет проявляться еще настойчивее. И даже перерастет в нажим.

Вначале я относил это за счет моей потускневшей индивидуальности. Затем убедился, насколько огромен дефицит мужского пола в этих краях. Кривоногий местный тракторист с локонами вокзальной шлюхи был окружен назойливыми румяными поклонницами.

- Умираю, пива! - вяло говорил он.

И девушки бежали за пивом... Галя заперла дверь экскурсионного бюро. Мы направились через лес в сторону поселка.

- Вы любите Пушкина? - неожиданно спросила она,

Что-то во мне дрогнуло, но я ответил:

- Люблю... "Медного всадника", прозу...

- А стихи?

- Поздние стихи очень люблю.

- А ранние?

- Ранние тоже люблю, - сдался я.

- Тут все живет и дышит Пушкиным, - сказала Галя, - буквально каждая веточка, каждая травинка. Так и ждешь, что он выйдет сейчас из-за поворота... Цилиндр, крылатка, знакомый профиль...

Между тем из-за поворота вышел Леня Гурьянов, бывший университетский стукач.

- Борька, хрен моржовый, - дико заорал он, - ты ли это?!

Я отозвался с неожиданным радушием. Еще один подонок застал меня врасплох. Вечно не успеваю сосредоточиться...

- Я знал, что ты приедешь, - не унимался Гурьянов...

Впоследствии мне рассказали такую историю. Была тут в начале сезона пьянка. Чья-то свадьба или день рождения. Присутствовал местный сотрудник госбезопасности. Заговорили обо мне. Кто-то из общих знакомых сказал:

- Он в Таллинне.

Ему возразили:

- Нет, уже год, как в Ленинграде.

- А я слышал, что в Риге у Красильникова...

Следовали новые и новые версии. Чекист сосредоточенно поедал тушеную утку. Затем приподнял голову и коротко высказался:

- Есть данные - собирается в Пушкинские Горы...

- Меня ждут, - сказал Гурьянов, как будто я его удерживал,

Он посмотрел на Галю:

- А ты похорошела. Никак зубы вставила?

Карманы его тяжело оттопыривались.

- Вот засранец! - неожиданно произнесла Галина. И через минуту: - Как хорошо, что Пушкин этого не видит.

- Да, - сказал я, - это неплохо.

Первый этаж гостиницы "Дружба" занимали три учреждения. Гастроном, парикмахерская и ресторан "Лукоморье". Надо бы, думаю, Галину пригласить за все ее услуги. Денег я захватил ничтожно мало. Один размашистый жест грозил катастрофой.

Я промолчал.

Мы подошли к барьеру, за которым сидела женщина-администратор. Галя меня представила. Женщина протянула увесистый ключ с номером 231.

- А завтра подыщите комнату, - сказала Галина, - можно в поселке... Можно на Ворониче, только это дорого... Можно в одной из ближайших деревень: Савкино, Гайки...

- Спасибо, - говорю, - выручили.

-Ну, я пошла.

Фраза оканчивалась едва уловимым вопросительным знаком: "Ну, я пошла?.."

- Проводить вас?

- Я живу в микрорайоне, - таинственно реагировала девушка.

Затем - отчетливо и внятно, чересчур отчетливо и внятно:

- Провожать не обязательно... И не думайте, что я такая...

Она удалилась, гордо кивнув администратору. Я поднялся на второй этаж и отпер дверь. Кровать была аккуратно застелена. Репродуктор издавал прерывистые звуки. На перекладине распахнутого стенного шкафа болтались вешалки.

В этой комнате, в этой узенькой лодке, я отплывал к неведомым берегам самостоятельной холостяцкой жизни.

Я принял душ, смывая щекотливый осадок Галиных хлопот, налет автобусной влажной тесноты, коросту многодневного застолья.

Настроение заметно улучшилось. Холодный душ подействовал как резкий окрик.

Я вытерся, натянул гимнастические брюки и закурил.

В коридоре раздавался стук шагов. Где-то звучала музыка. Под окнами шумели грузовики и бесчисленные мопеды.

Я улегся поверх одеяла, раскрыл серый томик Виктора Лихоносова. Решил наконец выяснить, что это за деревенская проза? Обзавестись своего рода путеводителем...

Читая, я незаметно уснул. Проснулся в два ночи. Предутренний летний сумрак заливал комнату. Уже можно было сосчитать листья фикуса на окне.

Я решил спокойно все обдумать. Попытаться рассеять ощущение катастрофы, тупика.

Жизнь расстилалась вокруг необозримым минным полем. Я находился в центре. Следовало разбить это поле на участки и браться за дело. Разорвать цепь драматических обстоятельств. Проанализировать ощущение краха. Изучить каждый фактор в отдельности.

Человек двадцать лет пишет рассказы. Убежден, что с некоторыми основаниями взялся за перо. Люди, которым он доверяет, готовы это засвидетельствовать.

Тебя не публикуют, не издают. Не принимают в свою компанию. В свою бандитскую шайку. Но разве об этом ты мечтал, бормоча первые строчки?

Ты добиваешься справедливости? Успокойся, этот фрукт здесь не растет. Несколько сияющих истин должны были изменить мир к лучшему, а что произошло в действительности?..

У тебя есть десяток читателей. Дай Бог, чтобы их стало еще меньше...

Тебе не платят - вот что скверно. Деньги - это свобода, пространство, капризы... Имея деньги, так легко переносить нищету...

Учись зарабатывать их, не лицемеря. Иди работать грузчиком, пиши ночами. Мандельштам говорил, люди сохранят все, что им нужно. Вот и пиши...

У тебя есть к этому способности - могло и не быть. Пиши, создай шедевр. Вызови душевное потрясение у читателя. У одного-единственного живого человека... Задача на всю жизнь.

А если не получится? Что ж, ты сам говорил, в моральном отношении неудавшаяся попытка еще благороднее. Хотя бы потому, что не вознаграждается...

Пиши, раз уж взялся, тащи этот груз. Чем он весомее, тем легче...

Тебя угнетают долги? У кого их не было?! Не огорчайся. Ведь это единственное, что по-настоящему связывает тебя с людьми...

Оглядываясь, ты видишь руины? Этого можно было ожидать. Кто живет в мире слов, тот не ладит с вещами.

Ты завидуешь любому, кто называет себя писателем. Кто может, вытащив удостоверение, документально это засвидетельствовать.

Но что же пишут твои современники? У писателя Волина ты обнаружил:

"...Мне стало предельно ясно..." И на той же странице:

"...С беспредельной ясностью Ким ощутил..." Слово перевернуто вверх ногами. Из него высыпалось содержимое. Вернее, содержимого не оказалось.Слова громоздились неосязаемые, как тень от пустой бутылки...

Ах, не о том, не о том зашла речь!.. Как надоели вечные твои уловки!..

Жить невозможно. Надо либо жить, либо писать. Либо слово, либо дело. Но твое дело - слово. А всякое Дело с заглавной буквы тебе ненавистно. Вокруг него - зона мертвого пространства. Там гибнет все, что мешает делу. Там гибнут надежды, иллюзии, воспоминания. Там царит убогий, непререкаемый, однозначный материализм...

И снова - не то, не то...

Во что ты превратил свою жену? Она была простодушной, кокетливой, любила веселиться. Ты сделал ее ревнивой, подозрительной и нервной. Ее неизменная фраза: "Что ты хочешь этим сказать?" - памятник твоей изворотливости...

Твои безобразия достигали курьезов. Помнишь, как ты вернулся около четырех ночи и стал расшнуровывать ботинки. Жена проснулась и застонала:

- Господи, куда в такую рань?!.

- Действительно, рановато, рановато, - пробормотал ты.

А потом быстро разделся и лег... Да что тут говорить...

Утро. Шаги, заглушаемые алой ковровой дорожкой. Внезапное прерывистое бормотание репродуктора. Плеск воды за стеной. Грузовики под окнами. Неожиданный отдаленный крик петуха...

В детстве лето было озвучено гудками паровозов. Пригородные дачи... Запах вокзальной гари и нагретого песка... Настольный теннис под ветками... Тугой и звонкий стук мяча... Танцы на веранде (старший брат доверил тебе заводить патефон)... Глеб Романов... Ру-жена Сикора... "Эта песня за два сольди, за два гроша...", "Я тобою в Бухаресте грезил наяву...".

Выжженный солнцем пляж... Жесткая осока... Длинные трусы и следы резинок на икрах... Набившийся в сандалии песок...

В дверь постучали:

- К телефону!

- Это недоразумение, - говорю.

- Вы - Алиханов?

Меня проводили в комнату сестры-хозяйки. Я взял трубку.

- Вы спали? - поинтересовалась Галина.

Я горячо возразил.

Я давно заметил, что на этот вопрос люди реагируют с излишней горячностью. Задайте человеку вопрос: "Бывают ли у тебя запои?" - и человек спокойно ответит - нет. А может быть, охотно согласится. Зато вопрос "Ты спал?" большинство переживает чуть ли не как оскорбление. Как попытку уличить человека в злодействе...

- Я договорилась насчет комнаты.

- Вот спасибо.

- В деревне Сосново. Пять минут от турбазы. Отдельный вход.

- Это главное.

- Хозяин, правда, выпивает.

- Еще один козырь.

- Запомните фамилию - Сорокин. Михаил Иваныч... Пойдете через турбазу вдоль оврага. С горы уже деревню видно. Четвертый дом... А может, пятый. Да вы найдете. Там свалка рядом...

- Спасибо, милая.

Тон резко изменился.

- Какая я вам милая?! Ох, умираю... Милая... Скажите пожалуйста... Милую нашел...

В дальнейшем я не раз изумлялся этим мгновенным Галиным преображениям. Живое участие, радушие и простота сменялись крикливыми интонациями оскорбленного целомудрия. Нормальная речь - визгливым провинциальным говором...

- И не подумайте чего-нибудь такого!

- Такого - никогда. И еще раз - спасибо...

Я отправился на турбазу. На этот раз здесь было людно. Вокруг стояли разноцветные автомашины. Группами и поодиночке бродили туристы в курортных шапочках. У газетного киоска выстроилась очередь. Из распахнутых окон столовой доносился звон посуды и визг металлических табуреток. Здесь же резвилось несколько упитанных дворняг.

На каждом шагу я видел изображения Пушкина. Даже возле таинственной кирпичной будочки с надписью "Огнеопасно!". Сходство исчерпывалось бакенбардами. Размеры их варьировались произвольно. Я давно заметил: у наших художников имеются любимые объекты, где нет предела размаху и вдохновению. Это в первую очередь - борода Карла Маркса и лоб Ильича...

Репродуктор был включен на полную мощность:

- Внимание! Говорит радиоузел пушкиногорской туристской базы. Объявляем порядок дня на сегодня...

Я зашел в экскурсионное бюро. Галину осаждали туристы. Она махнула рукой, чтобы я подождал.

Я взял с полки брошюру "Жемчужина Крыма". Достал сигареты.

Экскурсоводы, получив какие-то бумаги, удалялись. За ними к автобусам бежали туристы. Несколько "диких" семейств жаждало присоединиться к группам. Ими занималась высокая худенькая девушка.

Ко мне застенчиво приблизился мужчина в тирольской шляпе:

- Извините, могу я задать вопрос?

- Слушаю вас.

- Это дали?

- То есть?

- Я спрашиваю, это дали? - Тиролец увлек меня к распахнутому окну.

- В каком смысле?

- В прямом. Я хотел бы знать, это дали или не дали? Если не дали, так и скажите.

- Не понимаю.

Мужчина слегка покраснел и начал торопливо объяснять:

- У меня была открытка... Я - филокартист...

- Кто?

- Филокартист. Собираю открытки... Филос - любовь, картос...

- Ясно.

- У меня есть цветная открытка - "Псковские дали". И вот я оказался здесь. Мне хочется спросить - это дали?

- В общем-то, дали, - говорю.

- Типично псковские?

- Не без этого.

Мужчина, сияя, отошел... Миновал час пик. Бюро опустело.

- С каждым летом наплыв туристов увеличивается, - пояснила Галина.

И затем, немного возвысив голос:

- Исполнилось пророчество; "Не зарастет священная тропа!.."'

Не зарастет, думаю. Где уж ей, бедной, зарасти. Ее давно вытоптали эскадроны туристов...

- По утрам здесь жуткий бардак, - сказала Галина.

Я снова подивился неожиданному разнообразию ее лексики.

Галя познакомила меня с инструктором бюро - Людмилой. Ее гладкими ножками я буду тайно любоваться до конца сезона. Люда вела себя ровно и приветливо. Это объяснялось наличием жениха. Ее не уродовала постоянная готовность к возмущенному отпору. Пока что жених находился в тюрьме...

Затем появилась некрасивая женщина лет тридцати - методист. Звали ее Марианна Петровна. У Марианны было запущенное лицо без дефектов и неуловимо плохая фигура.

Я объяснил цель моего приезда. Скептически улыбаясь, она пригласила меня в отдельный кабинет.

Искаженная цитата, у Пушкина - "народная тропа".

- Вы любите Пушкина?

Я испытал глухое раздражение.

- Люблю.

Так, думаю, и разлюбить недолго.

- А можно спросить - за что?

Я поймал на себе иронический взгляд. Очевидно, любовь к Пушкину была здесь самой ходовой валютой. А вдруг, мол, я - фальшивомонетчик...

- То есть как? - спрашиваю.

- За что вы любите Пушкина?

- Давайте, - не выдержал я, - прекратим этот идиотский экзамен. Я окончил среднюю школу. Потом - университет. (Тут я немного преувеличил. Меня выгнали с третьего курса.) Кое-что прочел. В общем, разбираюсь... Да и претендую всего лишь на роль экскурсовода...

К счастью, мой резкий тон остался незамеченным. Как я позднее убедился, элементарная грубость здесь сходила легче, чем воображаемый апломб...

- И все-таки? - Марианна ждала ответа. Причем того ответа, который ей был заранее известен.

- Ладно, - говорю, - попробую... Что ж, слушайте. Пушкин - наш запоздалый Ренессанс. Как для Веймара - Гете. Они приняли на себя то, что Запад усвоил в XV-XVII веках. Пушкин нашел выражение социальных мотивов в характерной для Ренессанса форме трагедии. Он и Гете жили как бы в нескольких эпохах. "Вертер" - дань сентиментализму. "Кавказский пленник" - типично байроническая вещь. Но "Фауст", допустим, это уже елизаветинцы. А "Маленькие трагедии" естественно продолжают один из жанров Ренессанса. Такова же и лирика Пушкина. И если она горька, то не в духе Байрона, а в духе, мне кажется, шекспировских сонетов... Доступно излагаю?

- При чем тут Гете? - спросила Марианна. - И при чем тут Ренессанс?

- Ни при чем! - окончательно взбесился я. - Гете совершенно ни при чем! А Ренессансом звали лошадь Дон Кихота. Который тоже ни при чем! И я тут, очевидно, ни при чем!..

- Успокойтесь, - прошептала Марианна, - какой вы нервный... Я только спросила: "За что вы любите Пушкина?.."

- Любить публично - скотство! - заорал я. - Есть особый термин в сексопатологии...

Дрожащей рукой она протянула мне стакан воды. Я отодвинул его.

- Вы-то сами любили кого-нибудь? Когда-нибудь?!..

Не стоило этого говорить. Сейчас она зарыдает и крикнет:

"Мне тридцать четыре года, и я - одинокая девушка!.."

- Пушкин - наша гордость! - выговорила она. - Это не только великий поэт, но и великий гражданин...

По-видимому, это и был заведомо готовый ответ на ее дурацкий вопрос.

Только и всего, думаю?

- Ознакомьтесь с методичкой. А вот - список книг. Они имеются в читальном зале. И доложите Галине Александровне, что обеседование прошло успешно...

Мне стало неловко.

- Спасибо, - говорю, - простите, что был невоздержан.

Я свернул методичку и положил в карман.

- Аккуратнее, у нас всего три экземпляра.

Я вытащил методичку и попытался ее разгладить.

- И еще, - Марианна понизила голос, - вы спросили о любви...

- Это вы спросили о любви.

- Нет, это вы спросили о любви... Насколько я понимаю, вас интересует, замужем ли я? Так вот, я - замужем!

- Вы лишили меня последней надежды, - сказал я уходя.

В коридоре Галина познакомила меня с экскурсоводом Натэллой. Снова - неожиданная вспышка заинтересованности:

- Будете у нас работать?

- Попытаюсь.

- Сигареты у вас есть?

Мы вышли на крыльцо.

Натэлла приехала из Москвы, движимая романтическими, вернее - авантюрными целями. По образованию - инженер-физик, работает школьной учительницей. Решила провести здесь трехмесячный отпуск. Жалеет, что приехала. В заповеднике - толчея. Экскурсоводы и методисты - психи. Туристы - свиньи и невежды. Все обожают Пушкина. И свою любовь к Пушкину. И любовь к своей любви. Единственный порядочный человек - Марков...

- Кто такой Марков?

- Фотограф. Законченный пропойца. Я вас познакомлю. Он научил меня пить "Агдам". Это нечто фантастическое! Он и вас научит...

- Премного благодарен. Но боюсь, что в этом деле я и сам - профессор.

- Давайте как-нибудь поддадим! Прямо на лоне...

- Условились.

- А вы человек опасный.

- То есть?

- Я это сразу почувствовала. Вы жутко опасный человек.

- В нетрезвом состоянии?

- Я говорю не о том.

- Не понял.

- Полюбить такого, как вы, - опасно. И Натэлла почти болезненно толкнула меня коленом... Господи, думаю, здесь все ненормальные. Даже те, которые считают ненормальными всех остальных...

- Выпейте "Агдама", - говорю, - и успокойтесь. Я хочу отдохнуть и поработать. Опасности для вас не представляю...

- Это мы еще посмотрим, - истерически расхохоталась Натэлла.

Затем она кокетливо взмахнула холщовым мешком с изображением Джеймса Бонда и удалилась.

Я направился в Сосново. Дорога тянулась к вершине холма, огибая унылое поле. По краям его бесформенными грудами темнели валуны. Слева зиял поросший кустами овраг. Спускаясь под гору, я увидел несколько изб, окруженных березами. В стороне бродили одноцветные коровы, плоские, как театральные декорации. Грязные овцы с декадентскими физиономиями вяло щипали траву. Над крышами летали галки.

Я шел по деревне, надеясь кого-то встретить. Некрашеные серые дома выглядели убого. Колья покосившихся изгородей были увенчаны глиняными сосудами. В накрытых полиэтиленом загонах суетились цыплята. Нервной мультипликационной походкой выступали куры. Звонко тявкали лохматые приземистые собаки.

Я пересек деревню, вернулся. Помедлил возле одного из домов. Хлопнула дверь, и на крыльце появился мужчина в застиранной железнодорожной гимнастерке.

Я поинтересовался, как найти Сорокина.

- Толик меня зовут, - сказал он.

Я представился и еще раз объяснил, что мне нужен Сорокин.

- А где он живет? - спросил Толик.

- В деревне Сосново.

- Так это Сосново и есть.

- Я знаю. Как же мне его найти?

- Тимоху, что ли, Сорокина?

- Его зовут Михал Иваныч.

- Тимоха помер год назад. Замерз поддавши...

- Мне бы Сорокина разыскать.

- Видно, мало поддал. А то бы выжил...

- Мне бы Сорокина...

- Не Мишку случайно?

- Его зовут Михал Иваныч.

- Так это Мишка и есть. Долихи зять. Знаете Долиху, криво повязанную?

- Я приезжий.

- Не с Опочки?

- Из Ленинграда.

- А, знаю, слышал...

- Так как бы Михал Иваныча разыскать?

- Мишку-то?

- Вот именно.

Толик откровенно и деловито помочился с крыльца, Затем приоткрыл дверь и скомандовал:

- Але! Раздолбай Иваныч! К тебе пришли.

И, подмигнув, добавил:

- С милиции, за алиментами...

Тотчас высунулась багровая рожа, щедро украшенная синими глазами:

- Это... Кому?.. Вы насчет ружья?

- Мне говорили, у вас сдается комната.

На лице Михал Иваныча выразилось сильнейшее замешательство. Впоследствии я убедился, что это - его обычная реакция на любое, самое безобидное заявление.

- Комнату?.. Это... Зачем?

- Я работаю в заповеднике. Хочу снять комнату. Временно. До осени. Есть у вас лишняя комната?

- Дом-то маткин. На мать записан. А матка во Пскове. У ей ноги распухши...

- То есть, вы комнату не сдаете?

- Прошлый год евреи жили. Худого не скажу, люди культурные... Ни тебе политуры, ни одеколона... А только - белое, красное и пиво... Лично я евреев уважаю.

- Они Христа распяли, - вмешался Толик.

- Так это когда было! - закричал Михал Иваныч. - Это еще до революции было...

- Комнату, - говорю, - сдаете или нет?

- Проводи человека, - распорядился Толик, застегивая ширинку.

Мы шли втроем по деревенской улице. У изгороди стояла тетка в мужском пиджаке с орденом Красной Звезды на лацкане.

- Зин, одолжи пятерочку! - выкрикнул Михал Иваныч.

Тетка отмахнулась.

- Угоришь с вина... Слыхал, постановление вышло? Всех алкашей повесить на тросу!..

- Куда?! - расхохотался Михал Иваныч, - Железа не хватит. Всей нашей металлургии придет хана...

Потом добавил:

- Вот курва старая. Ты у меня еще дров попросишь... Я в лесничестве работаю - дружбист!

- Кто? - не понял я.

- Бензопила у меня... "Дружба"... Хуяк - и червонец в кармане.

- Дружбист, - ворчала тетка, - с винищем дружишь... До смерти не опейся...

- Трудно, - как будто даже посетовал Михал Иваныч.

Это был широкоплечий, статный человек. Даже рваная, грязная одежда не могла его по-настоящему изуродовать. Бурое лицо, худые мощные ключицы под распахнутой сорочкой, упругий, четкий шаг... Я невольно им любовался...

Дом Михал Иваныча производил страшное впечатление. На фоне облаков чернела покосившаяся антенна. Крыша местами провалилась, оголив неровные темные балки. Стены были небрежно обиты фанерой. Треснувшие стекла - заклеены газетной бумагой. Из бесчисленных щелей торчала грязная пакля.

В комнате хозяина стоял запах прокисшей еды. Над столом я увидел цветной портрет Мао из "Огонька". Рядом широко улыбался Гагарин. В раковине с черными кругами отбитой эмали плавали макароны. Ходики стояли. Утюг, заменявший гирю, касался пола.

Две кошки геральдического вида - угольно-черная и розовато-белая - жеманно фланировали по столу, огибая тарелки. Хозяин шуганул их подвернувшимся валенком. Звякнули осколки. Кошки с безумным ревом перелетели в темный угол.

Соседняя комната выглядела еще безобразнее. Середина потолка угрожающе нависала. Две металлические кровати были завалены тряпьем и смердящими овчинами. Повсюду белели окурки и яичная скорлупа.

Откровенно говоря, я немного растерялся. Сказать бы честно: "Мне это не подходит..." Но, очевидно, я все-таки интеллигент. И я произнес нечто лирическое:

- Окна выходят на юг?

- На самый, самый юг, - поддакнул Толик. За окном я увидел полуразрушенную баню.

- Главное, - сказал я, - вход отдельный.

- Ход отдельный, - согласился Михал Иваныч, - только заколоченный.

- А, - говорю, - жаль.

- Эйн момент, - сказал хозяин, разбежался и вышиб дверь ногой.

- Сколько платить?

- А нисколько.

- То есть, как? - спрашиваю.

- А вот так. Неси шесть бутылок отравы, и площадь за тобой.

- Нельзя ли договориться более конкретно? Скажем, двадцать рублей вас устраивает?

Хозяин задумался:

- Это сколько будет?

- Я же говорю - двадцать рублей.

- А если на кир перевести? По рупь четыре?

- Девятнадцать бутылок "Розового крепкого". Пачка "Беломора". Два коробка спичек, - отчеканил Толик.

- И два рубля - подъемных, - уточнил Михал Иваныч.

Я вынул деньги.

- Туалет осмотреть желаете?

- Потом, - говорю. - Значит, условились? Где вы оставляете ключ?

- Нет ключа, - сказал Михал Иваныч, - потерян. Да ты не уходи, мы сбегаем.

- У меня дела на турбазе. В следующий раз...

- Как знаешь. Я на турбазу вечером зайду. Надо Лизке поджопник дать.

- Кто это - Лизка? - спрашиваю.

- Баба моя. В смысле - жена. На турбазе сестрой-хозяйкой работает. Мы с ей разошедши.

- Так что же вы, бить ее собираетесь?

- Кому?.. Ее повесить мало, да неохота связываться. Ружье у меня отобрать хотели, вроде я грозился ее застрелить... Я думал, ты насчет ружья...

- Патронов жалко на ее, - вмешался Толик.

Опубликовано: 26 мая 2011, 07:21     Распечатать
Страница 1 из 5 | Следующая страница
 

 
электронные книги
РЕКЛАМА
онлайн книги
электронные учебники мобильные книги
электронные книги
Полезное
новинки книг
онлайн книги { электронные учебники
мобильные книги
Посетители
электронные книги
интернет библиотека

литература
читать онлайн
 

Главная   |   Регистрация   |   Мобильная версия сайта   |   Боевик   |   Детектив   |   Драма   |   Любовный роман   |   Интернет   |   История   |   Классика   |   Компьютер   |   Лирика   |   Медицина   |   Фантастика   |   Приключения   |   Проза  |   Сказка/Детское   |   Триллер   |   Наука и Образование   |   Экономика   |   Эротика   |   Юмор