File engine/modules/ed-shortbar/bar.php not found.
Библиотека книг онлайн
  Добавить в Избранное   Сделать Стартовой  
книги
 
  Search  
электронная библиотека
онлайн библиотека
Главная     |     Регистрация     |     Мобильная версия сайта     |     Обратная связь     |     Карта сайта    |     RSS 2.0
библиотека
     
» Вероника Иванова Звенья одной цепи

 

Вероника Иванова Звенья одной цепи


Вероника Иванова

Звенья одной цепи





Тебя учили быть плечом.

Тем самым, преданно-надежным.

Тебя учили быть мечом,

До срока прячущимся в ножнах.



Тебя учили быть спиной,

Подставленной под все удары.

Тебя учили быть виной,

Самоотверженно и даром.



Тебя учили быть щитом

Попутчиков, с любого бока,

Но не учили жить потом,

По истечении всех сроков.



Тебя учили быть вдвоем,

Но ловко и невинно лгали

О том, что прячет окоем

Законов, уложений, правил,



Дрожащий где-то впереди,

И узнавать придется с боем,

Что перед миром ты — один,

А мир един перед тобою.





Звено первое


Где-то…


Он приближается.


Еще месяц назад казалось, что время еле дышит, еле ползет, словно предчувствуя перемены и благоразумно страшась их, а сейчас, в самый канун, то ли ополоумело, то ли в отчаянии махнуло рукой и понеслось вскачь. Хотя, есть ли у времени руки?


Есть. Лапы, когти, тиски, объятия которых крепче дружеских и неистовее любовных. Мы не можем выбраться из них. Все, что нам остается, это, обманываясь призраком свободной воли, настойчиво убеждать себя: в любой миг, сегодня утром или завтра вечером, когда душа устанет корчиться в бесконечной агонии, нужно будет только потянуть посильнее за нить жизни и…


Приятно верить в несуществующее, потому что оно никогда не случится, не покажется на глаза, не ухмыльнется редкозубым ртом, круша хрустальный замок фантазии. В неминуемую реальность не верит никто. Напрасно? Нет. Чем выше и толще строишь заборы, отгораживающие тебя от напастей, способных произойти, от напастей знакомых и привычных, тем дольше проживешь безмятежно. А повезет — и помрешь в заслуженной тяжким трудом благости духа и тела. Вот только от Него не укрыться за стенами и решетками.


Он все ближе и ближе.


Сев.


Это всегда случается ночью. Кажется, звезды покидают небосвод, чтобы припасть к земле в страстной попытке обрести невозможное, но желанное. И обретают. Не все, благодарение Божу и Боженке, не все. Но даже одного-единственного Семени бывает достаточно, чтобы вздернуть сонный мир на дыбы. Каков будет нынешний раз? Я ничего не знаю о прошлом Севе, да и не мог знать, потому что еще не встретил тогда своего наставника и не попал в ученичество, но уж сейчас не упущу ни единого мгновения. Ни одного да-йина. Иначе зачем столько всего было потрачено и приобретено?


Он уже почти на пороге. Не моём, правда: меня Он пугливо обойдет стороной, но в мире слишком много дверей, ожидающих тихого стука. И они откроются, можно быть уверенным. Откроются, проложив тысячи путей от добра ко злу и обратно. Мне придется пройти каждым из них? Пусть. Все-то и нужно, что прикупить пару лишних сапог и посох покрепче.


Он нетерпелив в своем предвкушении, и я тоже. Наши силы равны, но исход войны неизвестен никому из нас, потому что мы всего лишь полководцы, а поле боя всегда остается за солдатами…



Здесь…


Прежде чем в последний раз прильнуть к ворсистому бумажному листу, наконечник гусиного пера тщательно потерся о бронзовые завитки крышки, предназначенные именно для избавления письменного прибора от черных прилипчивых комочков, и только потом окунулся в темные глубины чернильницы. Ноллон со-Логарен задержал дыхание, как делал всякий раз, заканчивая работу, и медленно вывел под ровными линиями то цепляющихся друг за друга, то разрывающих объятия букв: «Писано в двенадцатый день весны года 735 от обретения Логаренского Дарствия».


Ноллон со-Логарен служил городским писарем и честно трудился с утра до ночи, за скромную плату составляя горожанам письма, по большей части управные и распорядительные, однако не реже встречались и послания от одного любящего сердца к другому. Пожалуй, лишь за возможность прикоснуться к хрупким чувствам других людей Ноллон и прощал своей службе унылую незавидность. Впрочем, воспитанник Дарственного приюта даже в самых смелых мечтах не помышлял о большем, чем достигнутое.


Преждевременно осиротевшее дитя, брошенное гулящей девицей на стороннее попечение, а может быть, жертва междоусобиц, время от времени вспыхивающих костерками то здесь, то там, хотя не дай тебе Бож вслух усомниться в шаткости мира, наполняющего пределы благословенного Дарствия! Ни роду, ни племени, одно только короткое со-Логарен, удостоверяющее, что человек признан подданным его милости Дарохранителя. Но и такую подачку тоже нужно было заслужить, ведь Дарствию необходимы не одни лишь вольные жители.


Дарохранитель. Не посланник иных сил, а человек, принявший на себя заботу о тысячах миль и тысячах душ. Человек, чье смирение настолько велико, что даже имя, данное при рождении, отставляется в сторону и ждет часа, когда будет прощанием высечено на надгробной плите. Хотя как можно отказаться от имени? Этого Ноллон не понимал. Единственное, чем он мог объяснить для себя столь беспечное поведение управителя Дарствия — древний и славный род, обросший столькими добавлениями к изначальному имени, что нести их груз труднее, чем решиться сбросить с плеч. Правда, поговаривали: никакого Дарохранителя и не существует вовсе, а есть несколько ненасытных знатных дворян, правящих страной под маской красивой легенды. Однако писарь, повидавший на своем веку многих пытливых и неугомонных искателей правды, хорошо запомнил, чем обычно заканчивались их поиски. И добро бы, прилюдным наказанием или обличением, так нет. Молчание и забвение провожали в последний путь любого, вознамерившегося проникнуть в государственные тайны. Забвение на все последующие времена.


Ноллон промокнул строки только что составленного письма, убирая излишки чернил, и положил лист бумаги на невысокую пока стопку уже исполненных заказов. Все они были вечерние, принятые после вчерашнего обеденного часа. Почему-то до полудня всегда тихо и почти скучно, единственное развлечение — наблюдать за приходящими в харчевню посетителями, но и их поутру еще очень мало, одни лишь служивые люди, подкрепляющиеся перед началом или возвращением к трудам на благо Дарствия и Дарохранителя.


Вот те двое, к примеру, выбравшие стол рядом с писарским, тоже у окна. Чтобы греться в пока еще скупых лучах солнца, постепенно, но заметно с каждым новым днем весны набирающегося теплоты и силы раздвигать плотные белесые облака? А может, чтобы ясно видеть улицу и проходящих по ней горожан? Ноллон близоруко сощурился, вглядываясь в поблескивающую бляху на левой стороне камзола того, кто сидел к писарю лицом.


Так и есть, Недремлющее око. А второй, стало быть, сопроводитель, потому что хоть и сидит сейчас здесь за столом, но словно и нет никого на занозистой скамье. Гладкие темные волосы растворяются в туманной дымке смеси солнечного света и харчевенных сумерек, а серо-желтая ткань форменной одежды сходна по цвету с каменной кладкой всех без исключения столичных домов, и кажется, что не человеку в спину смотришь, а стене. Но стены бывают разные, и какова эта, теплая и дышащая, понять невозможно. Защищающая или все же преграждающая?


Ноллон со-Логарен моргнул, избавляясь от наваждения, и трусливо опустил глаза к чистому листу бумаги. Ну его к Боженке, сопроводителя этого, хлопот и без него хватает. Наконечник пера скользнул по густой глади чернил, снова на недолгое время попрощавшись с блеском тщательно начищенного металла, и начал выводить: «Милостью Дарохранителя, да незыблемым будет…»



И сейчас…


— Ты скучный человек, Ханнер.


Слова стекали по мареву застоявшегося воздуха на липкий пол, капли пива — в кружку, надкусанную неизвестным, но, вне всякого сомнения, буйным выпивохой, а я терпеливо пережевывал вместе с полоской сыра желание встать, повернуться, уйти и навсегда забыть о красной сеточке лопнувших сосудов в глазах Атьена Ирриги со-Намаат, Серебряного звена Малой цепи надзора, в миру благосклонно позволявшего называть себя эрте Атьен, а за глаза именуемого подчиненными просто «Ать», прозвищем, которое почти всегда сопровождается закономерным дополнением. И если из какого-то закутка Наблюдательного дома раздавалось приглушенно-недовольное: «Ать его!», не было нужды подходить ближе и интересоваться, кем или чем обижен человек, в сердцах помянувший моего сотрапезника. Почти постоянного, и именно сие постоянство, длившееся уже более полугода, удерживало меня от каких-либо решительных действий, ибо, как говорят старые мудрые люди, тот, кто силен терпением, всегда добивается цели.


Моя цель оказалась чрезмерно капризной любовницей, не снисходящей ни до силы, ни до хитрости, ни до покорного ожидания. Изредка она показывала край своей одежды, манила пальчиком, а то и дарила мимолетную улыбку, но всякий раз ускользала, не давая даже прикоснуться. А годы… Годы шли, неторопливым, но ни на мгновение не сбивающимся с ритма походным маршем, и не далее, как сегодня утром, собираясь на службу, я обнаружил, что складка рубашки над поясным ремнем уже состоит не из одной только ткани, стало быть, дни отпущенного мне срока на раздумья и действия истекают. Жизнь не закончится, разумеется, с чего бы ей вдруг так поступать? Вот только если раньше выбор принадлежал мне, теперь выбирать будут другие. И не в мою пользу.


А самое мерзкое не то, что тебя загнали в угол, а то, что это известно всем вокруг. Тот же Атьен, лукаво посматривающий на меня поверх редко скучающей на столе глиняной кружки, уверен, еле сдерживает презрительные смешки. Вот если бы мы уже возвращались с докладом об исполнении дел, мой собеседник непременно дал бы волю гнусным и двусмысленным шуткам, так что можно вознести хвалу Божу и покуда дышать спокойно, ибо никто, находясь в здравом уме, не станет ссориться с сопроводителем на половине пути, потому что…


— Ты скучный человек, — тоном судьи, оглашающего приговор, повторил счастливец, удостоенный чести называться Серебряным звеном.


— Да, эрте, — тщательно избегая поспешности, согласился я, чтобы избежать необходимости в третий раз выслушивать одно и то же.


Атьен хитро прищурился, но не стал томить напряженным ожиданием новой каверзы, заключив:


— С тобой скучно, зато спокойно.


Пояснения не последовало, словно Ирриги со-Намаат предоставлял мне возможность обратиться с вопросами. Впрочем, на подобную уловку я уже давно не попадался: добродетель сопроводителя состоит прежде всего в немногословности, поскольку мы — тени, идущие след в след и обретающие плоть лишь в том случае, когда должны стать каменной стеной, защищая Ведущего. А пустые разговоры, пусть и в минуты короткого отдыха, недопустимы ни уставом, ни благоразумием, которое в свое время и добавило главу о предпочтительном молчании. Сразу после того, как особо болтливый сопроводитель стал причиной многочисленных смертей. Что именно он ухитрился натворить, нам не рассказали ни на церемонии присяги, ни потом, но причин усомниться в правильность решения Начальственного совета за все время службы почему-то не возникло.


— Спокойно… — Атьен сделал мрачную паузу и хохотнул: — Как в могиле!


Я тоже позволил себе улыбнуться, но только мысленно, чтобы не вспугнуть красногрудую голубицу удачи.


Неужели Серебряное звено довольно моей службой? Наверняка, иначе бы разговор не зашел о покое, потому что мужчина, разменявший пятый десяток лет, обзаведшийся проседью в некогда густо-черных волосах и бороздами морщин на покатом лбу, давно уже осознал истину, к которой жизнь подвела меня в последний год.


Покой. Вот и все, что становится нужно, когда покидаешь серединный рубеж жизни.


Сражения и страсти хороши для юнцов, не обремененных планами на будущее, заходящими дальше завтрашнего утра. Не спорю, мне тоже когда-то доставляло удовольствие чувствовать затылком дыхание смерти, от него кровь вскипала и пускалась вскачь, прогоняя все мысли кроме одной. Мысли о победе в очередном поединке. То, что главный враг, стоящий за плечом каждого следующего противника, неодолим, я начал понимать, когда впервые проснулся от боли в спине. То ли крутанулся во сне, то ли натянуло сквозняком, то ли… Именно перебор причин меня и ужаснул. Вечером в постель лег беспечный юноша, а утром встал, и надо сказать, с превеликим трудом, человек, незаметно перешедший в следующую пору путешествия от рождения к смерти. Зрелость неплоха сама по себе, грешно посылать ей проклятия и укоры, но она потребовала взглянуть на прошедшее время и принесенные им плоды трезво. Настолько трезво, чтобы увидеть: за моей душой ничего нет.


Справиться с безотчетным ужасом, охватившим меня в тот день, удалось справиться не сразу и не быстро, понадобилось много часов, проведенных в тяжелых раздумьях, чтобы решить, куда и как двигаться. Собственно говоря, особого разнообразия выбора не было ни в целях, ни в средствах. Полагаться на счастливый случай показалось мне глупостью, и ставка была сделана на терпение и упорство, в полнейшей точности с завещанием отца, наставлявшего меня «служить со всем возможным тщанием и прилежанием».


Что ж, вот лишний повод убедиться в мудрости возраста: я почти добился своего. Еще десяток-другой совместных походов по городу, и Атьен наверняка замолвит за меня словечко перед своим начальством. Разумеется, самое большее, на что я могу рассчитывать, это Стальное звено, но недаром же все двенадцать последних смен со-Намаат таскает с собой именно меня! Теперь важно не сделать ни малейшей ошибки. Осталось совсем немного, совсем чуточку потерпеть, и можно будет больше не волноваться о будущем. Еще пара-тройка шагов и…


— По коням: работа заждалась! — Атьен с заметным сожалением провозгласил завершающий трапезу тост и опрокинул в рот остатки пива.


***

Малая цепь надзора на то и была малой, что вмещала в себя всего три дюжины Звеньев, каждому из которых на кормление была отдана своя горсть торговых домов. Плодоносящие поля Ирриги со-Намаат простирались от Третьей дуги до Четвертой: место не самое прибыльное, но зато населенное сговорчивым людом, а чем меньше сил прикладываешь к исполнению службы, тем она завиднее. По крайней мере, так считал я. Как мой Ведущий оценивал беспечную легкость своих прогулок, происходящих ровно раз в три дня, мне было доподлинно неизвестно, а степенно застывшие в выражении благости черты лица Атьена не поддавались изучению. Впрочем, если бы кто-то узнал, что я не способен каждую минуту определять с необходимой точностью чувства и намерения того, кого сопровождаю, меня без вопросов и сожалений выгнали бы. Взашей. С другой стороны, может быть, именно тогда мне и удалось бы вздохнуть спокойно?


Последним в списке назначенных к посещению стоял дом Лоса Ренно со-Ремет, купца, уже много лет снабжающего столицу меховыми шкурами зверей с северного побережья. Не сказать, чтобы сей товар пользовался большим и настойчивым спросом в Веенте, где по наступлении зимы на каждой улице выставлялись с промежутком в пять десятков шагов общественные жаровни, позволяющие согреться городскому люду как имущему, так и побирающемуся. Скорее, мех требовался господам, предпочитающим проводить морозную зимнюю пору в загородных имениях. Что же касается слуг, то те успешно довольствовались шкурами обитателей здешних лесов, хотя когда тебя гоняют в хвост и гриву с утра до вечера, впору наоборот скидывать все лишнее, потому что скорее сопреешь от усердия, нежели застынешь.


Медленно, но верно в столицу Дарствия шла весна, стало быть, сегодняшнее посещение купца было последним перед долгим перерывом до первых осенних заморозков. Оно и к лучшему: успею отдохнуть от пыльно-приторного запаха шкур, которым пропитан весь купеческий дом. А еще любопытно будет поглядеть на Атьена, станет ли тот искать повод для лишнего приработка или благосклонно отпустит купца восвояси и с нетронутым золотым запасом, так сказать, порежет цыплят или оставит на разведение. За время сопровождения я видел в исполнении Серебряного звена и строгость, и щедрость, но, пожалуй, до сих пор не мог сказать точно, что служило причиной принятия того или иного решения. Случалось, Ирриги со-Намаат выжимал последние деньги из небогатых купцов, равнодушно прощая прегрешения тем, кто мог бы заплатить втрое и не обеднеть, а случалось и наоборот. И иногда мне казалось, что Атьен просто забавляется, поступая ровно в противовес моим ожиданиям: мол, смотри-смотри, все равно ничего не выглядишь, потому что не ровня мне и долго еще ровней не станешь…


— Проходите, проходите, эрте, милости прошу!


Лос Ренно, заметно нагулявший за зиму жира, расплылся в подобострастной, но все же тревожной улыбке. Чувствует подвох? Вполне возможно, ведь у него куда более запоминающийся опыт общения со Звеньями Цепи надзора, чем у меня. Я всего лишь сопровождаю, не получая ни удовольствия, ни лишней монеты к жалованию, а купец должен быть прозорливым и понятливым, чтобы не потерять доброе имя и доходы.


Ирриги со-Намаат ответил на приветствие не менее умильной гримасой, напоминая при этом кота, когтистой лапой прижимающего пойманную пташку к земле и лениво думающего, поиграть с ней немного для вида или сразу оторвать голову.


— Доброго дня, эрте Лос, доброго весеннего дня!


Ага, все же намекнул на завершение надзорных посещений. Итак, предстоит полное выворачивание карманов и кошельков? Что ж, остается только учиться, тем более, если вскорости мне предстоит заняться тем же самым, но уже в качестве Ведущего.


Атьен сел в услужливо пододвинутое самим хозяином дома кресло, а прислужник — худенький паренек с коротко стрижеными по купеческим обычаям волосами — успел поставить на стол перед Серебряным звеном кружку с подогретым вином ровно за мгновение до того, как объемистый зад Ирриги коснулся затейливо вышитой кресельной подушки. Неужели и меня скоро будут так привечать? Даже не верится. Впрочем, в лучшее мне не верилось никогда. Не было повода.


Тень, невнятная и незаметная. Молчаливый призрак, стоящий за плечом то одной, то другой чиновной персоны. Сопроводителей не видят, даже если смотрят в упор, и сие есть величайшая загадка, занимающая меня в тягучие минуты ожидания очередного приказа. В чем секрет? Цвет одежды? Масть гривы? Черты лица? Да, мы похожи друг на друга, как горошины одного стручка, но взгляды прохожих, словно нарочно обученные, скользят мимо нас, взятых и вместе, и по отдельности. А ведь когда-то я почитал счастьем и большой удачей стать одним из Межзвенных. Понадобилось несколько долгих лет, чтобы понять: то, что находится между звеньями, называется пустотой. Да, она необходима, чтобы цепи оставались гибкими и подвижными, и все же, о ней вспомнят лишь в крайнем случае. Когда ее не станет.


Пустота, по велению службы наполняющаяся материей, разделяющей и соединяющей. Меня и вправду нет, потому что сейчас я — это комната со всяческой утварью и два человека, занятых общих делом.


Я состою не из мяса и костей, а из тропок между шкафами и креслами, огибающих меховые холмы выставочных стоек, бегущих от угла до угла, стелющихся напрямую и наискосок, затоптанных и покрытых нетронутым слоем пыли.


Я дышу в такт хитроумному торговцу и коварному сереброзвеннику, которые и не подозревают, что ближе друг к другу, чем близнецы, рожденные в один час, но это и к лучшему, иначе очередной вдох разорвал бы мою грудь пополам.


— С чего изволите начать? — нервно потирая ладони, спросил Лос.


Мой Ведущий сделал вид, будто напряженно раздумывает, а потом изрек фразу, остающуюся неизменной в любое время года:


— Милостью Дарохранителя и праведностью его… Последний обоз, на который было получено разрешение, уже пришел?


— Намедни, эрте, только-только успели разгрузить.


— Напомните мне, что в нем?


Купец довольно резво для своего возраста и веса метнулся к шкафу, стоящему тут же, в лавочной комнате, взял с полки приходную книгу в самом ярком, не успевшем еще потускнеть от многочисленных прикосновений переплете, торжественно положил ее на стол перед Серебряным звеном и раскрыл на последней исписанной странице. Атьен углубился в изучение мелкобуквенных строчек, а я получил несколько мгновений передышки.


Можно было тоже вчитаться в подробнейший перечень шкур и уплаченных за их ввоз податей: находясь за левым плечом Ведущего, я мог разглядеть почти всю страницу книги, за исключением того участка, по которому медленно скользила, подпирая очередную строчку, ладонь Атьена. Однако сопроводителю полагалось наблюдать за тем, что происходит вокруг купли-продажи, а не внутри нее, и я никогда не нарушал установленных правил.


Лавочная комната, в которую попадаешь прямо с порога, самая большая в купеческом доме, ведь она служит для ублажения покупателей и должна быть просторной, да к тому же светлой, дабы ничем не повлиять на результат сделки. Раньше, до введения «Свода рекомендаций торгующим и покупающим», купцы часто шли на хитрости с масляными лампами и свечами, но подобные каверзы сходили торговому люду с рук, пока обманутым не оказался вздорный и склочный, зато приближенный к власти человечек. Его обидчика сурово наказали, а дабы всем прочим неповадно было впредь искать выгоду в мутной водице уловок, придумали несколько сотен предписаний, ущемляющих права купцов. Правда, лишь с одной стороны, ведь теперь любая сделка, совершенная в соответствии с требованиями закона, не могла быть расторгнутой, как бы страстно покупатель ни желал обратного.


Лос Ренно, по моим наблюдениям бывший в меру послушным исполнителем правил, ни на букву не уклонился от строчек Свода: в лавочной комнате было светлее, чем на улице, потому что к высоким окнам, между которыми, казалось, и стен-то не остается, прилагались светильники, горящие пронзительно-белым пламенем.


Однако. В прошлый раз в моих глазах пытались танцевать совсем другие блики. Лювенное масло? Значит, купеческие дела идут на зависть многим. Правда, при таком свете мех выглядит богаче, чем в действительности… Вроде и законопослушный человек перед нами, а на деле все же лукавит. Не даст тебе спуску Атьен, ох не даст, когда заметит. А может, уже заметил, потому что удовлетворенно откинулся на спинку кресла, оставив приходную книгу в покое.


— Я смотрю, на сей раз нечто новое в списках?


— Да, эрте, вы совершенно правы! Я взял на себя смелость предложить столичным покупателям снежную лису. Вот, извольте сами взглянуть, не правда ли, замечательный товар?


Жестом ярмарочного фокусника, допущенного до услаждения знатных взоров, Лос сдернул со стойки даже на вид почти невесомую шкуру, искрящуюся, как снег ясным морозным утром, и протянул Атьену. Тот с видимым удовольствием провел тыльной стороной ладони по пушистым ворсинкам.


— Хорош, ничего не скажешь. Но как бы ни был хорош товар, подати за него всегда намного лучше, верно?


Купец натужно улыбнулся любимой шутке сереброзвенника и поспешил заверить:


— Все уплачено, не извольте беспокоиться.


— Вижу, вижу. Вы ведете свои дела с достойным прилежанием, эрте. И светятся они, можно сказать, яснее, чем само солнышко…


Ну вот, мы и подобрались к самому важному. Сейчас мой Ведущий начнет долго и скучно говорить о погодах, пришедших на столичные дворы, пока попавшийся с поличным нарушитель закона не сообразит, сколько монет нужно положить в кошелек и молча придвинуть к ласково поглаживающим стол пальцам. И надо думать, ждать придется недолго, потому что в выражении лица Лоса уже проступило явственное облегчение. Есть еще грешки за душой, да позатейливее? Все может быть. Но мы удовольствуемся тем, что лежит на поверхности. Хотя бы потому, что день перевалил за середину, и нет ни нужды, ни желания задерживаться дольше необходимого в сем гостеприимном доме.


— Одно мгновение, эрте, всего одно мгновение! — Купец скрылся за дверью, ведущей на жилую половину дома.


Не держит деньги на виду? Разумно. А в лабиринте клетушек и самый умелый вор не сразу отыщет купеческую казну. Что ж, ждем.


— Хороший товар…


Атьен сцепил пальцы замком, не сводя глаз с мерцающего меха. Польстился на шкурку? Или осторожность все же перевесит? Нет примет только у монет, как говаривал наставник, обучающий меня и еще сотню юношей искусству сопровождения. Но тогда Лосу не позавидуешь, ведь стоимость останков убиенной лисы будет добавлена к общей сумме, позволяющей избежать заслуженного наказания.


А мех и впрямь хорош. Как бы он смотрелся на нежных женских плечах… Уж всяко получше, чем на лакированном полу.


На полу?


Белое пятно стало заметным, лишь когда до него добрался круг света от ближайшей лампы. А вернее, когда добралось само пятно, потому что оно… двигалось. В следующее мгновение у пятна обнаружились темные бусины глаз, пуговка носа и крохотная темно-розовая пасть, раскрывшаяся в веселом звонком тявканье.


Лиса. Совсем махонькая, можно сказать, щенок. Такая же молоденькая, как и ее хозяйка, вбежавшая в комнату.


— Пушистик, вот ты где! А я уже думала, что на улицу сбежал.


Незваной пришелице было лет шесть или семь на вид, а нарядная одежда и белокурые косы, двумя баранками уложенные вокруг висков, говорили о том, что наше уединение нарушила вовсе не служанка. Должно быть, младшая дочь, к счастью, ничем внешне не напоминающая давно сменившего кровь на масло отца. Беззаботная и бесстрашная, а может, просто успевшая привыкнуть к чужим людям в доме, потому что, увидев незнакомцев, не поспешила прочь, а, взяв лисенка на руки, счастливо улыбнулась:


— Доброго дня!


— Доброго дня, красавица! — Атьен вдруг решительно отодвинул мех в сторону, спешно поднялся на ноги и подошел к девочке. — А что это у тебя за зверек?


— Папа привез. Он совсем ручной!


Отец-то? Разумеется, если балует свою дочь подарками.


— И давно привез?


— Дня два как. Обоз пришел, а с ним и Пушистик приехал.


— Славный зверек, славный… — Задумчиво произнес мой Ведущий и поднял руку, видимо, намереваясь почесать лисенка за настороженно поднятым ухом, но остановил движение пальцев в нескольких дюймах от серебристого меха.


Вдох. Выдох. Вдох. А дальше? Что-то комком забило горло, заставляя время вокруг и внутри споткнуться. Привычный ход событий нарушился, и мы вступаем на другую дорогу?


Да.


Совсем скоро.


Прямо сейчас.


— Я уже здесь, эрте! — Возвестил купец, появляясь на пороге, и лицо, еще мгновение назад сияющее надеждой на скорое избавление от общества сереброзвенника, застыло безжизненной маской, едва Лос увидел посреди комнаты девочку, сжимающую в объятиях не давно убиенного и ошкуренного, а вполне живого зверя.


— Здесь и останетесь. Надеюсь.


— Я… эрте…


— Гроза на дворе. Рановато еще для гроз, а что поделать…


Он продолжал говорить, но я все равно не слышал ничего, кроме самого первого слова. Потому что после него ничего уже не существовало, ни для меня, ни для остальных.


Гроза. Приказ к действию, которое мне давным-давно не доводилось выполнять, но которое я не мог исполнить иначе, кроме как исправно.


Еще звучало протяжное «…за», а мое правое колено на выдохе уже коснулось пола, пальцы потянули из сапожных ножен коротенькое веретено, рука размахнулась и всадила между половицами жало Соединяющего жезла. На вдохе я уже снова стоял за левым плечом Ведущего, положив ладонь на бархатисто-теплый бок бракка.


Жезл за нашими спинами вздрогнул, и не надо было даже смотреть в его сторону, чтобы понять это, потому что под ногами прошла ясно ощутимая волна, заставившая паркет скорбно скрипнуть. Все замки и запоры, имеющиеся в купеческом доме, отныне утратили свое первозданное естество и запечатывают входы и выходы не хуже сургуча, неважно, сталь, бронза или дерево помогало купцу прежде защищаться от нежелательных гостей. Ни одного промежутка, ни одной щели толщиной менее младенческого мизинчика, теперь нет ни поодаль от нас, ни на нас самих. Слава Божу, форменные мундиры сопроводителей скроены так, что даже в крайнем случае вроде наступившего не скуют движения, а вот остальным людям, находящимся в комнате, не позавидуешь. Впрочем, кроме Серебряного звена пока еще никто не понял главного: из этого дома выйдут только два человека. Всех прочих…


Даже не вынесут.


— Эрте… — Лос растерянно покачнулся вместе с последним приступом дрожи, метнувшейся по полу.


Атьен отступил на шаг назад, оказываясь на одной линии со мной, и ласково улыбнулся:


— Признаться, память у меня давно уже не та, что в юности, когда я мог наизусть повторить от начала и до конца «Уложение о безмятежности», но одна из его глав, как на грех, припомнилась. Та, в которой строжайше запрещается доставлять в пределы столицы любых живых тварей, в том числе, и рода человеческого, избегая тщательного осмотра. Сами знаете, в какой Цепи. Или напомнить?


— Эрте… — Купец сглотнул, но слюна не смочила вмиг пересохшее горло, и следующие слова оказались больше похожи на карканье, чем на прежнюю масляную речь. — Я ни в коем разе… Сегодня ввечеру и собирался…


— Вечер? — Усмехнулся Атьен. — Увы, он слишком далек. А вам до него и вовсе будет не добраться. Вам всем.


Последние слова прозвучали с на редкость искренним сожалением, и именно оно помогло купцу понять всю глубину бездны, на краю которой он вдруг очутился.


— Эрте… — Лос упал на колени, пряча взгляд. — Боженкой милосердной заклинаю…


Трясущиеся пальцы попытались что-то нащупать в складках длинного домашнего кафтана, может быть, нож, а может быть, туго набитый кошелек, но наткнулись на ставшее цельным полотно, целый вдох оставались испуганно неподвижными, а потом потянулись к Серебряному звену. Потянулись слишком резко и угрожающе, чтобы оставаться на свободе.


Конец бракка описал короткую дугу, скользнул по шее купца, вынудив того опереться об пол, чтобы не упасть, и прижал одну из ладоней к половице. Без боли, как бы намекая: лучше оставайся на месте, но лицо Лоса исказилось таким страданием, что купеческая дочка испуганно вскрикнула.


— Папа!


Она выпустила лисенка, тут же радостно попрыгавшего в угол, бросилась к отцу, но платье, минуту назад ставшее коконом, сбило ее с ног. Девочка упала, непонимающе дотронулась до чудесным образом склеившихся складок, отдернула пальцы и переспросила:


— Папа?


Купец поднял затравленный взгляд на Серебряное звено.


— Что будет с ней?


— Вы знаете.


— Она… Она еще совсем малышка! Я заплачу любые деньги, слышите? Все, что у меня есть, только… Пусть она останется!


Хорошее предложение. Нет, просто замечательное предложение! И что же ответит мой Ведущий? Вот шанс безбедно прожить остаток дней, каким бы долгим он ни был. Да и мне перепадет с господского стола… По крайней мере, есть надежда.


Итак, эрте, каково будет ваше решение?


Атьен неопределенно качнул головой, повернулся к купцу спиной и вздохнул:


— Вы знаете закон. А закон это такая скучная штука… Невыносимо скучная и ни на волосок не отступающая от однажды избранного пути. Как и его служители.


Я не поверил собственным ушам. Он отказывается? Быть того не может! Впрочем, пока не произнесено последнее слово, развилка не пройдена. Очень заманчивая развилка.


— Пусть она останется… — обреченно повторил Лос и вдруг дернулся в мою сторону, однако прижатая к полу ладонь не позволила купцу сдвинуться с места. — А ты? Ты ведь не такой как он, правда? Ты не такой! Ты же можешь…


Да, я не такой, как Атьен Ирриги со-Намаат. Но я хочу стать таким. Хочу, сыто отдуваясь, неторопливо шествовать от одной торговой лавки до другой, собирая дань, предназначенную дарственной казне и собственному карману. Хочу видеть в глазах смотрящих на меня людей подобострастие и с трудом сдерживаемую ненависть. Плевать, чего будет больше, но зато оно будет! Хочу…


— Ханнер. Пора.


Хочу отправлять людей на смерть?


Сознание протестующе закричало: «Нет!», но тело не смогло ослушаться приказа. Большой палец лег в одно из углублений покрывающего древесину резного узора, и вены бракка начали набухать ядом.


Требуется всего лишь несколько мгновений, достаточно сосчитать до трех, чтобы оружие, призванное защищать, превратилось в смертоносное, а его обладатель приготовился стать палачом. Но крови не будет, ведь яд надежнее и чище справляется со своей задачей. Хватит одного-единственного прикосновения к неприкрытому ничем участку кожи, чтобы смертный приговор оказался исполненным. Сначала человек ощущает что-то вроде ожога, очень быстрого и почти безболезненного, а потом постепенно перестает чувствовать что-либо вообще. Онемение распространяется от того места, через которое введен яд, по всему телу, причем по поверхности быстрее, чем внутри, и если порция была маловата, какое-то время отравленный представляет собой большую опасность для противников, потому что не будет обращать внимания на раны. Если, конечно, решит вступить в бой. Но мне бой уж точно не нужен, а значит, нужно быть щедрым.


Я сжал серединную фалангу. Купец охнул и невольно затряс рукой, стараясь унять жжение. Рукой, получившей свободу, потому что бракк уже нежно касался бледной щеки ребенка…


Всего в доме находилось трое слуг и пятеро купеческих помощников. Сопротивления не оказал никто. Попросту не смогли, схваченные в плен собственной одеждой. Не говоря уже о том, что любое оружие, находившееся в ножнах, оказалось намертво спаяно с ними: Соединяющий жезл сработал, как ему полагалось, правда, нанеся ущерб не только преступившим, но и исполняющим закон.


— Все добро пропало… — Атьен толкнул одну из висящих на стойке шкур, больше не струящуюся между пальцами, а превратившуюся в неподатливый, как застывшая смола, кусок порченого меха.


Это верно. Пропало. Даже монеты склеились между собой и теперь годны лишь в переплавку. Сколько всего потеряно… Неужели оно стоило того?


Но я никогда не решился бы вслух задать вопрос, вертящийся у меня на языке и отчаянно рвущийся на волю, не решился бы произнести всего одно слово, вмещающее все возможные оттенки моего удивления.


Почему?!


— Закон подлежит исполнению, — ответил Атьен, поймав мой взгляд. — И особенно в тех случаях, когда его хочется обойти. Чумная весна ведь тоже началась с ослушания одного-единственного человека, к несчастью тысяч невинных душ, облеченного властью.


***

Пожалуй, никогда раньше коридоры Наблюдательного дома не казались мне такими длинными.


Повороты, переходы, галереи, ступени, ведущие то вверх, то вниз, бесконечные стены, то наполненные людьми островки проходных залов, то пустынные… Я всегда преодолевал их вереницу за одно и то же время, сейчас же никак не мог дождаться окончания заученного пути. Мучительно хотелось сделать глубокий вдох, но обручи ребер, казалось, от минуты к минуте сдавливали легкие все сильнее и сильнее, так, что еще немного, и можно было вовсе потерять сознание, мешком рухнув под ноги кому-то из служек или мелких чиновников, снующих по коридорам.


Воздух.


Где он, Бож его прокляни?!


Отпускать начало только за сотню шагов до места назначения, к которому я стремился и которое, будь такая возможность, обходил бы стороной. Полагаю, Атьен чувствовал себя намного хуже, и лишь это хоть немного примиряло меня с мыслью о том, что могила для моего личного упокоения уже вырыта. Мной самим.


Нет, все полагающиеся на мою долю обязанности были исполнены безупречно, вне всяких сомнений. Ни вдоха не было потрачено на промедление, разумное или безрассудное, за каждым приказом следовало действие, каждое движение достигало намеченной цели. Но когда все было закончено, и мертвенный покой воцарился там, где еще недавно звенел детский смех и скрипели отчаянные мольбы, я совершил преступление.


В «Уложении о проступках, намеренных и нечаянных», оное описывалось, как «выразить недоверие чиновному лицу, находящемуся на службе», и почиталось одним из наиболее тяжких, когда совершалось нижестоящим по должности. Проще говоря, я должен был смиренно и тупо ожидать дальнейших распоряжений, а не задаваться вопросами, тем более, так явственно проступающими во взгляде.


Конечно, Атьен не станет предоставлять Цепи внутреннего надзора соответствующий доклад, и вовсе не потому, что на допросах могут вскрыться не слишком приглядные обстоятельства повседневной службы Серебряного звена. Он всего лишь откажется от намерения рекомендовать меня своим сотоварищам, и это пострашнее, чем прочие наказания. Он просто оставит меня гнить в моем болоте.


С виду все красиво, богато и благородно, особенно если никогда не покидать Сопроводительное крыло. Чисто выметенные килосские плитки на полу, пусть не поражающие взгляд разноцветием, но не менее добротные, чем те, что устилают покои Дарохранителя. Каждый фут каменной кладки стен затянут гобеленами, прославляющими величие Логаренского Дарствия, а заодно защищающими местных обитателей от коварных сквозняков. Своды потолков белы, как первый снег, ладошки оконных стекол прозрачны, любая дверь откроется перед вами и захлопнется за вашей спиной без малейшего скрипа. Благолепие, куда ни глянь. И люди, вдыхающие жизнь в эти комнаты и коридоры, подобраны один к одному. Не низкие и не высокие, подтянутые, похожие друг на друга чертами лица, одевающиеся и действующие по единым правилам. Иногда кажется, что, переступая привычный порог в глубине Наблюдательного дома, попадаешь в муравейник, где пропажа кого-то из мурашей останется незамеченной, потому что его место сразу же займет другой, ничем не отличимый от прежнего. А вот Гирма Лое со-Майлан заменить хоть и возможно, но трудно, потому что редко какое Медное звено даже Большой цепи одушевления пол доброй воле соглашается на грязную работу с Межзвенными.


— Ты за часами следишь? — Зевнул Гирм, отпирая дверь в ответ на требовательный стук.


— Прошу прощения, эрте. Непредвиденные обстоятельства.


Наметанный взгляд меднозвенника прошелся по вороту моего камзола, и бритая голова кивнула, мол, заходи, коли пришел. Вернее, коли успел прийти самостоятельно.


Поговаривали, что многие из Цепи одушевления предпочитали выводить с лица и тела всю возможную растительность, дабы та не мешала творить служебные чудеса, но я все десять лет бытности сопроводителем виделся только с Гирмом, поначалу производившим жутковатое впечатление, а потом ставшим столь же обыденным явлением, как необходимость вставать по утрам в один и тот же час вне зависимости от желаний и ощущений. Гладкая кожа головы диковинкой не была: и среди работного люда, и среди вельмож находились противники пышных шевелюр, зато отсутствие бровей и ресниц придавало Медному звену поистине зловещий и почти нечеловеческий вид, мешая вглядеться в остальные черты. Впрочем, кого волновало, красив или уродлив мужчина, день за днем снабжающий всех без исключения сопроводителей орудиями их труда?


— Сколько времени действовал жезл?


— Почти час.


Гирм хмыкнул, зашел сбоку, положил левую ладонь мне на грудь, правую — на спину, и резко надавил, словно собираясь сделать хлопок. Ребра протестующе хрустнули, но остались целы, раскрываясь, подобно цветочному бутону, и наконец позволяя вдохнуть, как следует.


— Сейчас все пройдет.


— Спасибо.


— Было бы за что… Один с жезлом забавлялся? — В руках Медного звена тускло сверкнуло тонкое острое лезвие.


— Нет. Со мной был чинуша из Надзорных.


— Молодой?


— Наоборот.


Гирм скрипуче хихикнул.


То, что Цепи недолюбливали друг друга, не было секретом, но между отдельными Звеньями иногда шли настоящие войны, в которых гибло много нечаянных участников, а я таковым становиться не жаждал, поэтому сделал вид, что не заметил ехидного смешка, тем более, швы сковавшего меня панциря начали расходиться, и только теперь стало понятно: дышать мешал не один лишь клейкий воздух, задержавшийся в легких.


— А ты начинаешь матереть, парень.


Наблюдение, высказанное вскользь, резануло не хуже ножа. Наверное, всегда больно, когда сокровенная тайна становится известна кому-то, кроме тебя самого, но можно пропустить чужие слова мимо ушей, сохраняя спокойствие, а можно вздрогнуть, открыто выказывая свой стыд. И надо признать, второе получилось у меня намного лучше.


— Эй, стой спокойно, а то лезвие сорвется!


Спокойно… Где уж тут быть спокойным, когда будущее висит на волоске? Если Атьен промолчит, то Гирм смолчать не может, ведь по чину ему положено совсем иное.


Бракки, жезлы и прочие хитрые штуки, помогающие сопроводителям исполнять свои обязанности, были только одной стороной монеты, а другая касалась того, что вложено не в наши руки, а в нас самих. Зелья, хранящие от холода и жары, добавляющие зоркости глазам, крепости костям и гибкости связкам, оберегающие наши жизни и жизни тех, у кого мы стоим за плечом. Нас много, а количество капель, которое нужно принять перед выходом на службу, одно и то же, ведь мы одинаковые. Любое изменение в росте или весе потребует долгих тщательных опытов того же Гирма, а то и десятка других Звеньев Цепи одушевления, но до определенного момента все это прощаемо и исправляемо, зато потом…


У каждого человека этот возраст наступает в разное время. Кто-то долго остается мальчишкой, а кто-то прощается с юностью, едва вступив в ее пору. Внешне может почти ничего и не измениться, но опытный глаз, вот как у меднозвенника, сразу поймет: подошли сроки. Сколько я смогу протянуть? Месяц? Два? Три? В какой из дней зелья Гирма превратятся для меня из целительных в ядовитые? Все в мозолистых руках Божа. Но умирать по собственной глупости… Нет уж. Хватило и того, что я уже натворил.


Полосы ткани и кожи, некогда бывшие мундиром, мирно улеглись на полу. Соединяющий жезл стараются использовать пореже, и удивительно, что Атьен рискнул обратиться к его помощи. Мне и вовсе не доводилось использовать на службе это веретенце, хотя, разумеется, я умел с ним обращаться и знал все последствия наперечет. Так почему же? Почему?


Неужели этот день был назначен днем моего последнего экзамена? Наверняка. Недаром же Ирриги медленно и лениво подводил меня к мысли о том, что купец отделается всего лишь взяткой, а потом, при неожиданной смене обстоятельств, поменял решение на противоположное. Он хотел посмотреть, как я поведу себя, чтобы убедиться в правильности принятого решения? Что ж, посмотрел. И увидел многое. Больше, чем я хотел бы показать.


Можно было бы сомневаться и питать надежду, но последние слова сереброзвенника отрезали все пути к отступлению. Чумная весна. Она унесла с собой жизни очень многих горожан, в числе которых были и мои родители. Раз Атьен упомянул о ней, значит, он читал касающиеся меня документы из архива Сопроводительного крыла. Раз читал, значит, всерьез подумывал о моем будущем. И надо же мне было так опростоволоситься!


Дурррак. Ну что стоило сохранить хотя бы бесстрастный вид, а то еще лучше — изобразить праведное возмущение беспечностью купца, нарушившего правила? Вот тогда эрте Ирриги замолвил бы за меня словечко, потому что чувства лишь с одной стороны являются брешью в стенах души, а с другой, любая служба, исполняемая при участии чувств, достойна восхищения, как говорили наставники. Память же об отце и матери и вовсе священна. Только зачастую бесполезна.


Нет, я ничего и никого не забыл. Но что толку горевать теперь? Виновник Чумной весны был выявлен и казнен, уложения ужесточены, надзирающие службы натасканы лучше прежнего. Да и Цепь восстановления с тех пор научилась создавать целебные снадобья так быстро, как это только возможно для человечески разумов и рук. Купец совершил оплошность, спору нет, но вместо полного уничтожения можно было пройти другой тропинкой. Скажем, отписать письмецо какому-нибудь мелкому Звену, не гнушающемуся сторонними приработками, попросить осмотреть зверька и уже в случае, если тот действительно чем-то опасен, действовать. И жизни были бы сохранены, и кошельки всех заинтересованных лиц наполнены… Неужели Атьен понял, как и о чем я думаю? И все это представление было исполнено лишь с одной целью: убедиться в собственных предположениях?


Надо признать, он победил. Нашел уязвимое место в моей обороне и ударил туда, как только появилась удобная возможность. Но все-таки, ждал он от меня проявления чувств или нет? Жаль, теперь не получится это узнать наверняка.


— Ну все, сейчас подыщу новую одежку, а ты пока этим оботрись, — Гирм вручил мне резко пахнущую влажную тряпицу.


От первого же прикосновения кожа словно загорелась, и пришлось сжать зубы, шумно дыша через нос, пока каждая пядь тела не оказалась обработанной. Для чего предназначалось очередное снадобье, спрашивать не пришлось: спустя пару минут после окончания обтирания выяснилось, что в комнате приятно прохладный и сухой воздух.


— Вот и чудненько! — Лицо меднозвенника осветила довольная улыбка. — А то еще немного переходил бы, и загорелся бы изнутри, кожу-то всю закупорило чуть не намертво.


Да, что-то припоминаю из объяснений наставников. Но только теперь, а еще час назад был уверен только в одном: нужно спешно явиться в Дом. Хорошо, что прибывшие к лавке Лоса звенья Цепи упокоения не стали задерживать ни меня, ни Атьена больше времени, положенного на пяток вопросов и ответов.


— Только смотри, ремешки на прежний лад не затягивай, — посоветовал Гирм, наблюдая, как я одеваюсь. — Ты все-таки шире стал.


— Намного?


Пятерня Медного звена задумчиво скользнула по бритому затылку, приглаживая несуществующие волосы.


— Не так, чтобы намного, и все же… Будешь заходить ко мне поутру каждый третий день, ясно?


— Как велите, эрте.


— Это не мне, парень, это тебе нужно.




Опубликовано: 07 июля 2010, 09:57     Распечатать
Страница 1 из 14 | Следующая страница
 

 
электронные книги
РЕКЛАМА
онлайн книги
электронные учебники мобильные книги
электронные книги
Полезное
новинки книг
онлайн книги { электронные учебники
мобильные книги
Посетители
электронные книги
интернет библиотека

литература
читать онлайн
 

Главная   |   Регистрация   |   Мобильная версия сайта   |   Боевик   |   Детектив   |   Драма   |   Любовный роман   |   Интернет   |   История   |   Классика   |   Компьютер   |   Лирика   |   Медицина   |   Фантастика   |   Приключения   |   Проза  |   Сказка/Детское   |   Триллер   |   Наука и Образование   |   Экономика   |   Эротика   |   Юмор