File engine/modules/ed-shortbar/bar.php not found.
Библиотека книг онлайн
  Добавить в Избранное   Сделать Стартовой  
книги
 
  Search  
электронная библиотека
онлайн библиотека
Главная     |     Регистрация     |     Мобильная версия сайта     |     Обратная связь     |     Карта сайта    |     RSS 2.0
библиотека
     
» Вероника Иванова Звенья одной цепи

 

Вероника Иванова Звенья одной цепи


Звено шестое


Где-то…


Она была последней.


Из первых.


Очень на это надеюсь, потому что иначе о спокойной жизни не стоит даже мечтать.


Если бы кто-то услышал эти слова, решил бы, что я тронулся умом, ведь существование охотника на демонов само по себе исключает такие житейские радости, как благословенный покой. И все же без него не обойтись. Каждый день сидя как на иголках в ожидании новой вспышки, способной произойти в любом уголке страны, а то и прямо у тебя под носом, очень скоро теряешь верное ощущение мира. Да, не правильное, а именно верное, потому что, хотя поступки демонов и подчинены целому своду правил, составленному не хуже любого логаренского уложения, я не смогу победить, если не буду верить.


Во что? Думаю, даже Бож не знает. Это сидит где-то глубоко внутри, в костях и в ливере, и обычно хорошо укрыто от любых невзгод. Вот только чем дороже твое сокровище, тем тщательнее приходится его беречь. Приходится трястись над ним, прямо как дракону из детской сказки, и смотреть на каждого приближающегося к входу пещеры как на злейшего и опаснейшего врага. Нрав от этого не улучшается, а становиться нелюдимым нельзя: в конце концов, те, с кем мне суждено бороться, выбирают себе в союзники именно людей.


Эх, попробую поверить в то, что новых невоздержанных да-йинов в ближайшее время не появится, уж слишком много времени прошло с ночи Сева. А если так все и обстоит на самом деле, значит, пора приступить к самому долгому и скучному, зато привычному занятию. Ожиданию, обстоятельства которого приятны тем, что ждать нужно не робких и потому иной раз трудноразличимых попыток, а тщательно рассчитанных действий. Они ведь непременно проявят себя, те, кто уже давно обосновался в крепостях человеческих тел: старые демоны, пришедшие в наш мир еще задолго до моего рождения. Наставник говорил, что они всегда так поступают. Почему? Потому, что даже демон не может жить в одиночестве.


Бывает ли между ними любовь? Никто не знает, а сами да-йины никогда не признаются. Но что-то вроде соперничества имеется, и вот как раз его легче всего углядеть и почувствовать. Рано или поздно начнется сколачивание армий, призванных захватить мир людей. Ну или не дать своему приятелю-противнику получить слишком много могущества. А где взять рекрутов? Только из новичков, впервые оказавшихся здесь, потому что все ветераны давным-давно выбрали свою сторону, и со времен последней Ночи синих звезд сохранялось очередное великими трудами установленное равновесие.


Конечно, какая-то передышка будет, куда же без нее? Вновь прибывшие затаятся, стараясь получше разобраться в полученном теле и его возможностях, а заодно — прорасти понадежнее, покрепче, поискуснее, чтобы при первом же боевом столкновении не потерпеть постыдного поражения. Несколько месяцев. Может быть, год, но это при самом благостном раскладе. Скорее всего, уже близко к осени грядет начало новой войны за власть. А значит, у мира людей осталось последнее безмятежное лето…


Хорошо, что они не знают и даже не догадываются. Приятнее умирать в неведении, пусть легенды и твердят о героических подвигах посвященных. По себе знаю: даже понимая, за что и почему сражаешься, удовольствия не получаешь. Хотя кое-что все-таки достается. Коротенький миг. Скоротечная волна, захлестывающая с головой. Вдох, во время которого чувствуешь себя человеком из легенды, поборовшим страшного врага. Правда, ни награды, ни принцессы-невесты мне не светит. Да что там говорить, благодарности и той не приготовлено. Потому что никто вокруг не знает, чего удалось избежать моими стараниями. И нижайшее благодарение Божу и Боженке за туман, ниспосланный на людские головы!


Он тоже не знает. Пока. Но, думаю, начинает догадываться, уж слишком часто в последнее время сталкивается с демонами. Если так пойдет и дальше, то мне вовсе не понадобится прилагать усилия в своей охоте, довольно будет лишь верной тенью следовать за ничем не примечательным человеком.


Смотритель. Чем же он занимался до назначения в Дол? Уж точно не протирал штаны за столом в какой-нибудь управе. Смерть его не пугает, ни своя, ни чужая, стало быть; видел ее не раз и не два. Может, потому и похож на запертый сундук? Хотя ключ уже повернулся в замке, не ровен час, крышка откинется, и все мы станем свидетелями появления на свет… Вот только кого? Слишком много вопросов, слишком много нужных и важных ответов, а значит, настало время позвонить в давно запылившийся колокольчик и проверить, по-прежнему ли тонок слух обращенных ко мне ушей.


Он человек, вне всякого сомнения. Не попорченный да-йинской кровью. Самый обыкновенный, если взглянуть. Но Бож меня задери, как?! Как ему удалось устоять? Ту женщину невозможно было не желать. Каждому из мужчин, оказавшихся на площади, она сулила блаженство. Каждому — свое. Единственно необходимое. А чего хотел этот парень, если не поддался чарам? Неужели…


Могло ли вообще такое случиться? Или да, или произошло то, чего я не могу понять. Он переполнен желаниями, это бросалось в глаза сразу, при первой же встрече. Но похоже, что каждое его желание состоит из десятка частей, не меньше. Вроде бы слитых воедино — и в то же время требующих удовлетворения. Единовременного, иначе все усилия пойдут прахом.


Он смотрел на воплощение мечты, а видел лишь жалкий ее кусок. Краешек. Пару ниточек из ковра. Обломок клинка. Смотрел во все глаза, но никак не находил удовлетворения всем струнам своего желания, потому и остался неочарованным. И хотя это помогло ему, да и мне тоже, чего уж кривить душой: не откройся история с прибоженным, отловить демона было бы намного труднее, и все же…


Я сам сглупил, конечно. Не следовало пробовать силы прямо на площади. У меня получилось бы, это да. Трудно, мерзко, но осуществимо. В конце концов, когда не знаешь, какой именно договор заключил да-йин с человеком, можно просто давить. Особенно пока связи слишком юны и слабы.


Я бы додавил демона.


Если бы Смотритель не обернулся.


Заметил ли? Кто знает. Он умеет видеть, к счастью или к несчастью. А значит, остается только надеяться.


На него.


Потому что в себя я все еще верю.



Здесь…


Зеркало всегда говорит правду, в отличие от чужих глаз. Оно может помутнеть, старея вместе со своим хозяином, но, даже покрываясь вуалью трещинок, все равно не солжет, ведь слабеющий взгляд видит только то, на что хватает его силы, и ни каплей больше. Поэтому Роханна Мон со-Несс меняла зеркала часто. Каждые пятьдесят лет. Вот и теперешнее, заказанное у лучшего столичного мастера, казалось бы совсем недавно купленное, ступило на свой последний путь. Да, оно прослужит еще несколько месяцев, однако признаки увядания уже заметны. В том числе и на лице женщины, глядящейся в пока еще пристойно прозрачную глубину.


Роханна цыкнула зубом, сдобрив залихватски исполненный звук изрядной долей сожаления. Привычка. Старая и дурная, как мир. Мир дочери мелкопоместного рыцаря, не обладавшего ни достаточной отвагой, чтобы показать себя перед генералами на поле брани, ни смекалкой, чтобы соорудить неприступные бастионы в теплом тылу. Так, серединка на половинку был, а не отец. Добрый к детям, этого не отнимешь. Но за доброту и сейчас и тогда, более пяти с половиной веков назад, платили не слишком-то щедро. Не в цене подобные вещи, ох не в цене! Хорошо хоть дочка рыцарю удалась. Поговаривали, конечно, что не он один приложил свои старания к появлению на свет хорошенькой девочки, но недоброжелателям быстро укоротили языки, тем более в той глуши, где располагалось поместье, можно было спрятать от любопытных взглядов целую армию трупов.


Юная наследница незавидного состояния рано поняла, что ее жизнь может так и не выйти за пределы лесистой долины Несс, поэтому не упускала из виду ни единой возможности изменить судьбу. В каждого заезжего незнакомца вглядывалась так, что тому становилось не по себе. Девушка настойчиво искала свой путь в лучшее будущее, и неудивительно, что в один прекрасный день небеса заметили её старания, вознаграждая встречей.


Он был немолод и одинок, а ведь это самое главное мужское достоинство для юной незамужней красотки, если в ее голове роится больше двух мыслей. Вдовцов Роханна видела и раньше, но, как правило, у всех них имелось уже по выводку детей и внуков, которые не обрадовались бы появлению новой претендентки на семейное достояние. А Гилрим Верн со-Ренна был одинок, как скала посреди пустыни, потому что тратил все свои силы, надо сказать, ко дню встречи с Роханной уже невеликие, на служение Дарствию. Он был невыносимо скучен и зануден, в его доме не нашлось бы ни одного уютного уголка, среди его приятелей были сплошь такие же старики, но зато Гилрим жил в столице и часто бывал при дворе. Что еще требуется для начала блистательного пути? Сущая безделица: внушить выбранной жертве свое желание.


Девушка вдоволь насмотрелась на безуспешные попытки отца возвысить имеющееся положение, поэтому не стала торопить события, благо судьба подарила ей не менее двух седмиц, необходимых на искоренение шалостей весенней распутицы. За первые три дня заезжий придворный вообще ничего не узнал о дочери хозяина поместья, где его так любезно принимали, кроме того, что девица хороша собой, но молчалива и скромна. А Роханна тем временем присматривалась к старику. Внимательно слушала его беседы с отцом. Много думала. Пожалуй, за все предыдущие восемнадцать лет ей не приходилось размышлять столько часов напролет, но итог того стоил. Когда к истечению второй седмицы до слуха Гилрима донеслось небрежно оброненное рассуждение о дарственной политике, нескольких фраз хватило, чтобы придворный намертво заглотал наживку. Да, девушка не придумала ничего своего, лишь собрала узор из распущенных нитей уже готового, но мастерицей оказалась искусной: когда дорога снова стала способной лечь под колеса кареты, из поместья уехал не один человек, а двое.


Однако настоящие труды конечно же только начинались. Роханна сразу решила для себя, что не будет подставлять под удар достигнутое благополучие, и в течение всех лет супружества, не обремененного частыми ночевками под одним балдахином, лучшей жены в столице невозможно было сыскать. Мало-помалу все ведение хозяйства Гилрима Верна перешло в руки молодой супруги, и, когда старик все-таки скончался, уйдя из мира в тихой благости, Роханна оказалась одной из самых богатых вдовиц. К тому же самой молодой, что немедленно выстроило у ее дверей очередь женихов.


Десятки мужчин, добивающихся руки и сердца, кладовые, наполненные богатствами на много лет вперед, цветущее молодое тело и ясный ум — чего еще можно было пожелать женщине в ночь, когда с неба на землю упали синие звезды? Только одного.


Жить вечно.


Да, она именно так и подумала, глядя на искорку, мерцающую посередине ладони. «Я хочу жить вечно!» — исступленно прокричала Роханна, поднимая взгляд в слепые черные небеса. И желание исполнилось.


Лишь много позже женщина узнала, что с ней произошло, почему и каков будет итог неосторожно высказанного откровения. А узнав, удивилась своей прозорливости. Пожелай она чего-нибудь другого, да-йин рано или поздно вытеснил бы ее саму из собственного тела, но вечная жизнь означала и вечное пребывание в одном и том же сосуде. Да, вместе с демоном. Поначалу такое соседство не очень-то нравилось Роханне. По правде говоря, неимоверно ее пугало. Однако с течением времени выяснилось, что, как бы демон ни пытался стать сильнее, он не способен выйти за условия договора, значит, о безопасности можно было не заботиться. Зато пришлось заботиться кое о чем другом.


Человеческая плоть стареет, даже если подпитывается изнутри силой иного мира. Пролетел ветерок, и кожа стала сухой. Пощипал щеки морозец? Результат и того хуже. Волосы редеют. Ногти желтеют. Взгляд мутнеет. И что проку в вечной жизни, если твоя оболочка приходит в негодность?


Но женщина нашла выход. Вернее, ей помогли. Среди тех, кто когда-либо ловил синие звезды на свою ладонь, пожелавших жить вечно оказалось не так и много. Вообще ни одного. То ли никто доселе не пребывал в состоянии всепоглощающего счастья хотя бы те несколько минут, что потребны для заключения договора, то ли желания большинства людей простирались, дай Бож, на год вперед. А нарочно создать еще одного бессмертного оказалось необычайно трудно, ведь, если желаешь, желать нужно только всей душой и всем телом… Так эрте Роханна стала хранительницей знаний. Помимо всего прочего, ей сообщали о каждом да-йине, нашедшем проход в человеческий мир. И, разумеется, о тех, кто ушел, потому что, уходя, демоны оставляли свой след. В людях.


Кто-то успевал сколотить состояние или армию. Кто-то обзаводился потомством. Но если управлять хозяйством Роханне было вполне привычно и не доставляло особых хлопот, то наследники да-йинов оказывались куда более беспокойными предметами заботы. И прежняя изможденная завистью и жаждой богатства девчонка, до сих пор жившая в теле степенной, всеми уважаемой и неоспоримо благочестивой дамы, знала почему. Потому, что дети могучих родителей не могли даже мечтать стать такими же. Кто угодно мог, но не отпрыски половинок существ, собранных воедино.


Да и сами демоны не могли перемещаться из одного тела в другое по собственной воле — только не смея отказать желанию более сильному, чем то, что позволило им пересечь границу миров. Собственно, так и действовали пресловутые охотники на демонов. Умели очень сильно желать. Но, слава Божу и Боженке, их оставалось все меньше! И Роханна могла не без гордости сказать, что в том была толика ее заслуги. Плоды усилий, вызванных безотчетным страхом расстаться с воплощенной мечтой. Хотя вообразить, что кто-то мог сильнее нее возжелать вечной жизни, женщина не могла, как ни старалась. Зато она давным-давно научилась смотреть и слушать, поэтому почти сразу же поверила словам старого да-йина, предостерегавшего от встречи с охотником, каким бы неопытным и слабым тот ни был.


«Он все равно победит, как бы ты ни упорствовала. Да-да, не смотри на меня так, девочка! И знаешь, в чем наша слабость? Мы не сможем снова с тем же пылом пожелать то, что уже исполнилось. А он сможет. Всегда. Потому что его желания и не должны исполняться. Ты узнаешь его, как только увидишь. Он пуст, как небо в Ночь синих звезд. Он не хочет ничего. Да ему ничего и не нужно…»


А ведь когда-то их было много, охотников. И только умелое запугивание, страшные сказки о том, что, если станешь гоняться за демонами, превратишься в живой труп, не желающий ничего на свете, помогло отбить у детей охоту идти в обучение к охотникам. Да, не сразу. Понадобилось более сотни лет. Впрочем, у Роханны все эти годы были в полном распоряжении. И невесть сколько еще, а значит, нужно что-то предпринять, чтобы не подойти к следующему веку морщинистой старухой.


Женщина еще раз с неудовольствием посмотрела на себя, отражающуюся в зеркале. Последняя порция притираний оказалась совсем никудышной. Мастер решил, что она не заметит разницы? Вот глупец! Обычная столичная молодящаяся дама, может, и осталась бы в неведении, но только не та, для которой поддержание облика было одной из самых важных задач всей жизни.


Стоит дать слабину, упустить время, и придется прятаться от людей. Отшельничать, а к этому Роханна была не готова. Несмотря на долгие годы, проведенные в самых оживленных уголках Дарствия, наследница рода Мон, ныне исчезнувшего, не устала находиться в обществе. И представить, что можно лишиться стольких удовольствий, а кроме того, источников знаний…


Нет!


Роханна сдавила пальцами глиняный флакончик из-под притирания так, что тот раскрошился, по счастью не прорезав и без того уязвимую кожу.


Нужно искать нового мастера. А со старым…


Со старым придется распрощаться.



И сейчас…


По изнанке смеженных век ползли числа. Длинные. Короткие. Совсем крохотные, состоящие из одной-единственной цифры. Но их поток никак не хотел редеть. Если так пойдет и дальше, я снова не смогу выспаться. А спать надо. И хочется страсть как!


В Блаженный Дол мы вернулись ввечеру. Грент в это время как раз должен был погрузиться в самый разгар ярмарочных торгов, но у меня не было сил дожидаться их окончания прямо на месте. Да и, если честно, некоторые опасения оставались. Конечно, столь обширными сведениями, кои достались мне, не обладал даже ни один из нырков, но я склонности к торговле никогда не испытывал, потому назначение цен оказалось пыткой, расшатавшей меня, как маятник.


Обиднее всего было то, что помощников не нашлось. Марис, пустившись во все тяжкие, вовсе не появлялась поблизости от гостевого дома, а Натти сразу же заявил, что «эти закорючки» он не то что считать, даже просматривать не будет, и вся работа свалилась на меня одного. Поэтому ничего удивительно не оказалось в том, что к исходу третьего и последнего дня перед предстоящими торгами я сошел с ума, и это вовсе не красное словцо. А чуть позже, все же исхитрившись вернуться в относительно разумное состояние, пообещал себе впредь никогда не заниматься подобными смертельно опасными глупостями.


Войти в цифры оказалось нисколько не сложнее, чем в обстоятельства, и именно здесь крылась главная угроза, потому что если длина, высота, ширина, цвет, вкус и звук являются тем, что всегда окружает нас, даже во время сна, то колонки цифр для обитания человека непригодны. Полностью. Но в то же время настолько стройны, красивы и бесконечны, что хочется покорно идти вслед за ними. А если еще и найдешь повторения, то можно смело отправляться рыть могилу. Самому себе.


Сначала казалось: стоит закрыть глаза, и можно будет избавиться от наваждения, но теперь, проведя бессонную ночь, я не знал, за какую соломинку хвататься для спасения, потому что цифры становились все более четкими и настойчивыми в своих поползновениях. Даже перед закрытыми глазами.


— Все не спится? — спросил Натти, судя по всему, со стороны кухни.


Опять что-то жрет, подлец? И мне не помешало бы, вот только начинает мутить, как только пытаюсь представить себе еду. Потому что с цифрами она ну никак не желает совмещаться!


— Нет.


— Так сходи погуляй. Может, сон нагуляешь.


Хорошее предложение. Ещё бы ноги меня уверенно держали, было бы совсем славно.


— На прогулку сил не хватает.


— Это плохо, — солидно заявил рыжий. — Но беда поправимая.


Следом за словами раздались шаги, скрип, царапанье чего-то по полу, неоднократный стук о дверной косяк, стон открывающейся входной двери и что-то вроде шуршания. А еще в дом залетел порыв ветра. И вот ведь странно: ощущений много, но все какие-то… слабые. Блеклые. Ничтожные. Бессильные. Им с цифрами ни за что не справиться.


— Не можешь ходить, так посиди.


Я все-таки открыл глаза, чтобы увидеть довольную рожу Натти:


— Посидеть?


— Я кресло на двор вытащил. Погода-то хорошая, совсем тепло стало. Летом пахнет.


Какое лето посреди весны? Насколько помню вчерашнее путешествие по дороге, она все еще хлюпает. На особенно глубоких ямках. И сохнуть ей еще долго. Собственно, именно поэтому купеческие обозы, прибывшие в Грент к ярмарочным дням, расположились лагерем поодаль от города на каменистом поле.


— Точно тепло?


— Да ты выйди и сам посмотри! Замерзнешь — одеяло притащу.


И что это мы сегодня такие услужливые? Стараемся хоть как-то загладить вину за недавнее недомогание?


— Кстати, об одеяле. — Я сел на кровати и взглянул на рыжего со всей доступной мне в эту минуту суровостью. — Что тобой тогда стряслось?


— Когда? — Ржаво-карие глаза изобразили умилительное недоумение.


— Давеча в Гренте. На главной площади.


Натти неопределенно махнул рукой:


— Да это… Бывает. Таким уж уродился.


Звучит не слишком искренне. Но и ложь уловить в его словах не могу. Где-то и в чем-то он мне врет, вне всякого сомнения. Только не по поводу болезни. Итак, мой помощник в любой момент может забиться в очередном припадке? Нечего сказать, добрая весть!


— Вылечить можно?


На меня посмотрели взглядом, значение которого навскидку определить было невозможно, а потом невинно спросили:


— А зачем?


Затем, что мне не улыбается в какой-нибудь прекрасный миг оказаться лицом к лицу с врагом, имея за спиной не поддержку, а лихорадочного больного. Но с другой стороны… А почему он вообще должен меня сопровождать? На то есть Ньяна. Правда, ее службы осталось на мою долю совсем немного.


— Тебе не мешает?


— Да пока справляюсь.


Ну и ладно. Так что он там говорил о кресле?


М-да, ноги подкашивались. Но до двери меня все-таки донесли, а вот потом пришлось сделать неоправданно широкий шаг и уцепиться за спинку кресла, чтобы не упасть. Потому что на дворе и в самом деле…


Пахло.


Вряд ли летом: оно во всем предпочитает умеренность и леность, но весной уж точно. А вместе с буйным ароматом, одновременно горько-свежим и приторно-сладким, загнавшим выдох обратно в грудь, взгляд захлебнулся в красках.


Их было немного. Собственно, всего три. Черные прогалины земли, белые лепестки вишневых цветков и зелень новорожденных травинок. Три, но каждая из них вела бой за мое внимание, причем делала это с таким напором, что пришлось снова закрыть глаза и пробираться к креслу уже целиком и полностью на ощупь.


Сразу, как только я опустился на кожаное седалище, одеяло накрыло мои ноги, и стало совсем-совсем хорошо.


— Ну как воздух? — осведомился Натти.


— Дышу.


Это все, что я мог сказать в ответ, потому что на более длинную тираду отвлекаться не хотелось. Обстоятельства звали за собой. Девственно-новые, такие, в которых я раньше никогда не оказывался.


В городе совсем другая весна, но, чтобы это понять, следовало окунуться с головой в одну из четырех дочек года, навестившую Блаженный Дол. Воздух, больше похожий на духи, составленные безвестным мастером, кружил голову, не намекая, а заявляя свои требования с юношеской прямотой. Не предлагая влюбиться, а почти принуждая. Густой и одновременно резко-свежий, он подминал под себя все оттенки чувств, оставляя лишь одно: преклонение. Смиренное признание поражения.


А кто же был побежден?


Человек, убаюканный строгой колыбельной зимы и за долгие месяцы снега исподволь уверовавший в то, что морозные оковы неразрушимы.


Человек, забывший отчаянную и беззаботную мощь весны.


Я.


Город состоит из стен. Высоких, низких, крупнокладочных, оскольчатых, плачущих от дождя белесыми потеками раствора, на котором градостроители нагрели не одну жадную ладонь. Стен, то хитро, то надменно, то угрожающе взирающих на прохожих оконными проемами и время от времени разевающих беззубые пасти дверей. Стен, заканчивающихся черепичной челкой. Небо есть и над городами, но оно слишком далеко, да еще спрятано в дымке серых струек, поднимающихся из печных труб. Только летом его можно разглядеть. Если поднять голову. Но ведь, как только отведешь взгляд от того, что творится у тебя под ногами, непременно оступишься, не так ли? Потому городские жители никогда не смотрят вверх.


Я тоже не смотрел. И думал, что поступаю совершенно правильно. Но, Бож милостивый, сколько же всего я, оказывается, потерял…


Здешнее небо тоже припорошено дымкой, но не серой, а того цвета, что скрывается в створках раковин. Перламутр, отбрасывающий радостные блики, трепетно-нежный, невесомый. Но это и хорошо. Предстань море над моей головой в своем истинном виде, в спор вмешалась бы еще одна краска, бездонно-голубая.


Сгоревшее дочерна жаркое земли еще не скрылось окончательно под ковром травы. Жирное, вязкое, глянцево посверкивающее крупицами песка. Наверное, вчера здесь прошел дождь. А может быть, утренние росы оказались настолько обильными, что смочили почву на ладонь вглубь и оставили бисеринки своих следов на кончиках травинок — невыносимо зеленых крошечных копий, пробивших щит земли. Это даже не цвет, а издевательство над глазами! Умом понимаешь: через пару седмиц, когда новорожденные растения повзрослеют и окрепнут, когда их станет не в пример больше и всю округу накроет зеленым плащом, эта зелень уже не будет резать глаза, но все равно болезненно щуришься. Спасают только цветочные облака, плывущие над землей. Лепестки, собранные в густые кисточки. Белые как снег, но даже тот, кто увидел бы их впервые, с уверенностью бы заявил, что они — теплые.


А еще птичьи трели. Далекие, но прекрасно различимые. Кажется, что под эти торжествующие колокольчики невозможно уснуть, и все же глаза сами собой закрываются, изможденные нежданно образовавшейся работой. Закрываются, чтобы я сладко-сладко…


— Уже вернулись?


А вот этот колокольчик хоть и вполне вписывался в уже звенящий оркестр, все же хотелось, чтобы звучал на тон пониже. Так голос Нери стал бы еще обворожительнее. Ну и конечно, неплохо было бы разбавить нотки недовольства чем-нибудь противоположным.


— Прохлаждаетесь?


— Греюсь.


В ответ на мое совершенно искреннее признание раздалось что-то вроде фырканья. Ну и пусть. Все равно не буду открывать глаза.


— Как дела на ярмарке?


— Спросите у дольинцев, когда вернутся. Свои обязанности я исполнил.


— И насколько хорошо?


Ей очень хотелось показать свое превосходство, вот только в голосе прежде всего другого слышалось упрямое нежелание уступать, а оно редко приносит своему хозяину победу. И если приносит, то с жертвами, которые обычно сопровождают поражение. Я не собираюсь сражаться с тобой, лисичка. Не собираюсь оспаривать твое право верховодить. Я вообще человек мирный и сонный.


— Как должно.


Она выдержала паузу, правда, еле заметную, прежде чем огорошить меня насмешливым:


— Тогда ничто не помешает вам продолжить вашу службу дальше.


На одеяло, точно в область коленей, упало что-то не слишком увесистое, но округлое, а потому тут же скатившееся на землю. Какого-то прощания или еще одной колкости не последовало: вместо них раздались удаляющиеся по каменной дорожке шаги. И если принять во внимание, как досадливо хрустел песок под ножками Нери…


— Ну вот чего ей от меня надо?


Вопрос не предназначался никому, кроме неба, однако ответ последовал незамедлительно:


— Любви и ласки, как и любой женщине.


Я без удовольствия открыл глаза, чтобы увидеть ухмыляющегося Натти.


— И зачем ей моя любовь?


— А ни за чем, — пожал плечами рыжий. — Она просто должна быть, вот и все. Хочешь навести мосты? Сделай вид, что влюбился.


— Это поможет?


— А то! У женщин ведь как? Если мужчина не влюблен, значит, враг. Выказал чувство? Значит, попал в плен. А с пленниками они подолгу не забавляются. Так, поиграют и забросят ключи от темницы подальше. И чем дольше узник страдает, а вернее, сообщает о своих страданиях и делает это непременно громко, тем меньше тюремщице хочется его навещать. День, месяц, год, и даже ищейки ее след не унюхают.


Что-то подобное я и предполагал. Наверное, если бы внимание Нери, пусть и вынужденное, ничем не грело мою душу, так бы и поступил. А пока мне нравится слышать ее голос, позволю и себе глупо поупрямиться. Особенно если все вокруг настойчиво советуют обратное.


— Предлагаешь сдаться?


— Это тебе самому решать, — хохотнул Натти.


Я вздохнул, откинул одеяло и наклонился, чтобы подобрать футляр, какими обычно пользуются для передачи посланий Цепи сообщений простые смертные. Внутри и правда оказался лист бумаги, скупо исписанный явно почерком управского служки, торопящегося уйти со службы, чтобы успеть к домашнему ужину. «Эрте Сиенн Нодо со-Тавиар испрашивает позволения посетить Блаженный Дол и ожидает решения Смотрителя при Наблюдательном доме города Литто». Можно было бы счесть полученное письмо за глупую шутку, если бы загадочная в своей краткости надпись не была скреплена особой чернильной печатью из тех, за подделку которых провинившемуся отрубали все, что шевелится.


— Это что еще за ерунда?


Натти лениво заглянул в послание:


— Спрашивают тебя, разрешишь приехать или нет.


— Куда?


— Сюда, конечно.


Не спорю, лестно раздавать милостивые соизволения налево и направо, но когда они требуются по пустячным поводам…


— А разве для этого требуется специальное разрешение?


Рыжий посмотрел на меня неподдельно удивленным взглядом:


— Так в любой город, чтобы войти, надо страже доложиться. Сам же видел!


— Страже — да. Так у нас есть застава граничная, на ней пусть и докладываются. Подать платят, к примеру. Разрешиние-то зачем?


Судя по тону прозвучавшего далее ответа, мое недоумение было расценено как попытка посягнуть на основы основ. Примерно с теми же, тогда казавшимися непередаваемыми, нотками будущим сопроводителям давал отпор наставник, вбивающий в наши головы всевозможные уложения.


— Порядки такие. Не нами придуманы, а почти веков пять назад.


— И конечно, для того имелся повод?


Ржаво-карие глаза сощурились. Нехорошо так, угрожающе.


— Имелся.


— Веский?


— Да уж куда тяжелее.


Не хочет рассказывать. Любопытно — почему? Хотя и Бож с ним. Пусть держит свои секреты при себе. Но от завершающего укола, прощупывавшего оборону противника, так трудно удержаться!


— Что ж, раз мне решать должно, то решу. Вот прямо сейчас. Отпишу: приезжай.


И я поднялся, делая вид, будто собираюсь исполнить свое намерение немедленно и бесповоротно. Натти не стал преграждать мне дорогу или иным образом препятствовать, но, когда я поравнялся с ним, рыжий вполголоса, лениво растягивая слова, будто невзначай заметил:


— Вот так и ездят все кому не лень, а потом Чумные вёсны случаются.


* * *

Надо было развернуться и врезать ему. Прямо по невинной веснушчатой роже. Нос доломать, скажем. Свернуть на другую сторону. Или зубы проредить. И меня не остановило бы даже понимание того, что и сам пострадаю не меньше, если бы… Если бы от головы к пяткам через все тело не скользнула ледяная игла удивления.


Откуда он знает, Боженка меня задери?!


В простую догадку не верю. Нет у него для догадки всех необходимых сведений, кроме моего возраста, да и то определенного на глаз. Имя мое в здешних местах никто не спрашивал: Смотритель и есть Смотритель, зачем ему имя? Откуда я прибыл, и вовсе было тайной для всех, кроме того толстячка из литтовской Цепи одушевления, а он вряд ли стал бы болтать языком. Кто еще был осведомлен? Только пройдоха Киф, составивший бумагу, запечатлевшую мое первое деяние в назначенной должности. Вот он мог знать обо мне все. И наверняка знал. Но представить, что длинноносый обманщик делится чужими тайнами с простаком из Блаженного Дола…


Бред. Полнейший и нелепейший. Не могло такого случиться. А с другой стороны, ни за что не поверю, будто Натти ляпнул про Чумную весну просто так. Бывают в жизни совпадения, только не такие явные.


Я не стал ему отвечать. Сделать вид, что совсем не заметил сказанного, не удалось, но головы не повернул, хотя это стоило мне многих усилий. Надеюсь, скрип зубов, прозвучал не слишком громко, чтобы донестись до слуха рыжего. А если и донесся, Бож с ним. Впредь поостерегусь заводить душевные разговоры со своим странным прислужником, который то на грани обморока оказывается, то почти явно угрожает.


Да, это несомненная угроза. Мол, будешь лениться, доведешь Дол до той же беды, что когда-то постигла столицу и твою семью. Ну и порядки здесь… Строгие. Куда строже, чем в той же Веенте. И ответственность вся на одних плечах громоздится. На моих. Что бы ни сделал, какое бы слово ни сказал, куда бы ни сплюнул, буду виноват. А почему? Потому, что на каждый чих должен дать разрешение. Не спорю, дольинцам удобно: живешь себе, ни о чем не тужишь, только исправно следуешь распоряжениям. А мне что делать? У меня ведь за спиной никого нет. Одна только Ньяна и осталась… К которой, собственно, я и направился. На остатках сил и бодрости. Куда угодно, только бы подальше от ржаво-карего взгляда, следящего, как теперь стало ясно, за каждым моим шагом.


Дом защитницы чем-то напоминал смотрительский, но лишь в той же степени, что и все прочие дома Блаженного Дола, то бишь основательностью и рачительной простотой, а по размерам превосходил по меньшей мере вдвое. И когда в ответ на стук дверь открылась, стало понятно, почему с местом моего проживания пожадничали: в конце концов, мне полагалось жить одному, а здесь жильцов оказалось поболее. На целых два ребятенка.


Они были похожи на Ньяну цветом волос и прозрачностью глаз, а еще тенью затаенной печали на лицах. М-да, а говорила, что детей у нее нет и не было.


— Улла, Тори, кто там пришел?


— Дяденька! — хором ответили дети, и едва ли не раньше, чем отзвучал последний слог, рядом с дверью уже стояла моя защитница, отряхивая ладони от мучной пыли.


— Идите-ка погуляйте.


— А пирожки? Пирожков хотим! — притворно заныли малыши, за что получили каждый по очереди такой же притворный подзатыльник.


— Будут вам пирожки. Если перечить тете не станете.


Пока я раздумывал над словом «тетя», дети весело упрыгали в сад. Ньяна проследила за ними взглядом, а когда между любопытными ушами и домом оказалось достаточно большое расстояние, равнодушно спросила:


— Собираться?


Я качнул головой, что можно было принять и за «да», и за «нет». По желанию.


Вот чего проще взять и сорвать ее с места, утащить невесть куда, заставить исполнять скучную и редко когда по-настоящему необходимую службу? Особенно когда знаешь: пойдет и слова поперек не скажет. А почему-то не хочется. Был бы на ее месте, к примеру, мужик… Да хоть тот же Натти! Уж я бы всласть его погонял. В хвост и в гриву.


— Пригласишь войти?


Она посторонилась:


— Разве ж откажешь?


Если внешность Ньяны прямо-таки кричала о несоответствии склонностей женщины и требований службы, которую она вынуждена была исполнять, то дом стонал. Отчаянно. Всеми сочленениями и каждым уголком. Такого количества салфеточек, чашечек, горшочков, половичков, полотенец, занавесочек и прочих обожаемых хозяйками мелочей я не видел никогда. Они заполняли собой все доступное пространство, но при этом не казались чрезмерными, а, наоборот, создавали впечатление, что все в этом доме находится на своих местах. И главная обитательница — тоже. Вот на лесной поляне, с взведенным арбалетом в руке она представляла собой нелепое и пугающее зрелище. Да и сейчас, готовая выполнять любое задание, Ньяна выглядела так, будто ей предстоит путь на плаху, хотя и всеми силами старалась удержать на лице бесстрастное спокойствие перед заботами наступившего дня.


Я немного подумал, присел на лавку рядом со столом, на котором было раскатано ноздреватое ароматное тесто, и осведомился:


— С чем пирожки будут?


— С ягодами. Осенью несколько кадок замочила; так до сих пор хороши.


Осенью. Когда прежний Смотритель уже упокоился и был отправлен в последний путь искренне скорбящими дольинцами. Интересно, сколько дней после похорон понадобилось, чтобы жизнь оставшихся на земле вернулась в прежнюю колею? Думаю, немного. А когда уйду я, и вовсе времени не понадобится. Многие, наоборот, вздохнут с облегчением, опуская крышку гроба. Даже Ньяна. Но пока не подошел срок отставки, защитница будет беречь мою жизнь пуще своей. Не зная, что именно на излете службы, когда желанная свобода совсем близка, очень легко шагнуть в могилу…


— А мне можно будет попробовать?


— Если пожелаете.


Она все еще не возвращалась к своей стряпне, а стояла у двери и смотрела на меня, словно чувствуя некий подвох в моих вопросах. Впрочем, подвох на самом деле присутствовал.


Если это называется властью, то какая-то она у меня неуродившаяся. Недоношенная. Ущербная, как стареющая луна. Получается, что никто сам не придет и не поклонится, а вместо того на поклон каждый раз иду я сам. Нет, дольинцы, конечно, не откажут. Ни в какой просьбе или пожелании. Но вот ты сначала приди, все объясни, еще лучше — убеди, что это тебе больше жизни необходимо, тогда и будет исполнено. А если не знаешь, чего хочешь? Остается только торчать на одном месте придорожным камнем и ждать, пройдет ли мимо какой путник.


— А желать обязательно? По-соседски никак нельзя? Просто прийти, угостить?


Ньяна поджала нижнюю губу. Правда, это почти никак не сказалось на общей пухлости рта.


— Можно. Только мы с вами разве соседи?


Все верно. Кто-то из нас хозяин, кто-то слуга. Но наши роли так перемешаны, что без кружки доброго эля не разобраться. Мне дано право приказывать, и все же каждое мое деяние служит благу жителей Дола. Защитница вроде бы выполняет приказы, но одновременно требует и с меня праведного несения службы. Пусть требует неосознанно, но не менее красноречиво, чем прочие местные жители. Замкнутый круг какой-то. Ошейник, который стягивается на моем горле все туже и туже. Кажется, еще немного, и ни вдохнуть будет, ни выдохнуть.


Нет. Хватит. Надо рвать петлю, пока еще возможно. Рвать без сомнений и сожалений.


— Ты пирожками-то занимайся, занимайся. Я мешать не буду. Разве что словом.


Ньяна, еще недоверчиво косясь в мою сторону, вернулась к столу и принялась споро и ловко расправляться с тестом.


И какая же сволочь впихнула в это нежное женское тело ухватки воительницы? Как только додумалась? Наверняка если бы я сейчас встретился с тем сереброзвенником, то услышал бы, что он хотел совершить благое дело, пристроив бездомную сироту на непыльную работенку. А кровь, смерть и прочие ужасы… Это ж дела житейские.


Только не для женщины, чье призвание — дом.


— Когда, говоришь, твоя служба закончиться должна?


— Без пяти дней месяц еще служить.


Совсем немного. Седмицей больше, седмицей меньше, кто заметит? Уверен, что в бумагах, назначивших Ньяну смотрительской защитницей, точная дата не указана. Все равно как в отчетах почившего эрте Ловига.


— Ждешь, наверное, не дождешься?


Она не стала лукавить и прямо ответила:


— Жду.


Это хорошо. Хорошо, что честно, а все остальное как раз плохо. Значит, уже душевно и телесно подготовилась. Вот только к чему? И она не знает, и я в неведении.


— А что должно случиться, когда срок закончится?


— Вам лучше знать.


Ну разумеется. Я ж Смотритель, мне же все и всегда известно. Тьфу.


— Представь, что не знаю. Не успели мне сказать, веришь?


Ньяна отвела взгляд от теста и посмотрела на меня. С тревожной растерянностью.


— Как же не успели-то?


— А вот так. Всякое случается.


Испачканная в муке ладонь коснулась светлых волос, добавляя рукотворной седины.


— Совсем-совсем ничего не сказали?


— Ни словечка.


Ньяна тихо охнула, но промолчала, и молчание это так походило на тишину склепа, что у меня невольно начало сводить скулы. Ведь, когда надо, смелая и настырная, а тут… Хотя и я бы опешил, если бы узнал, что от вожделенной свободы меня отделяет всего один шаг, но в какую сторону его нужно сделать, никому неизвестно.


И все же по заботам жителей Блаженного Дола решения принимаю я?


— Значит, придется самому во всем разбираться.;


— Так вам, наверное, не ко времени это… — робко и, главное, совершенно справедливо предположила защитница.


— Ничего. Другие дела могут и в сторонке постоять.


Или полежать. Поленницей. Все равно, пока вздохнуть свободно не смогу, проку этим делам от меня на ломаный грош.


— Ты когда с пирожками закончишь, попроси коляску снарядить. Нери знает, что это мне нужно.


И вряд ли станет упрямиться или тянуть время, потому что, когда меня нет в границах Блаженного Дола, она все еще вроде как здешняя безраздельная владычица. Будь ее воля, отправила бы меня так далеко, как только возможно.


— Да Боженка с ними, с пирожками! — суетливо всплеснула руками Ньяна. — Я в погреб тесто спрячу, авось не прокиснет.


— Никаких погребов. — Я встал с лавки и направился к выходу. — Пирожки важнее. И дети.


Эрте Сиенн тоже подождет. Не переломится. А пока защитница хлопочет по хозяйству, сам успею перекусить. И может быть, даже вздремнуть, если Натти в доме не застану.


— Да как же можно…


— Нам с тобой многое можно. Хотя и меньше, чем соседям.




Опубликовано: 07 июля 2010, 09:52     Распечатать
Страница 1 из 5 | Следующая страница
 

 
электронные книги
РЕКЛАМА
онлайн книги
электронные учебники мобильные книги
электронные книги
Полезное
новинки книг
онлайн книги { электронные учебники
мобильные книги
Посетители
электронные книги
интернет библиотека

литература
читать онлайн
 

Главная   |   Регистрация   |   Мобильная версия сайта   |   Боевик   |   Детектив   |   Драма   |   Любовный роман   |   Интернет   |   История   |   Классика   |   Компьютер   |   Лирика   |   Медицина   |   Фантастика   |   Приключения   |   Проза  |   Сказка/Детское   |   Триллер   |   Наука и Образование   |   Экономика   |   Эротика   |   Юмор